Была зима 1993 года, и мы с женой впервые посетили Россию. Страна встретила нас сильнейшим снегопадом. Это было завораживающее зрелище и жене приходилось то и дело подгонять меня, так как я все пялился и пялился на этот жемчужный вальс. У аэропорта мы отыскали таксиста, который понял мой скромный славянский (то есть сербский, который я, как мне казалось, переделывал под русский, о котором имел весьма смутные представления).
-Вам собственно куда? – спросил он наконец.
Я что-то пробормотал, усиленно размахивая руками.

 
Я взялась за дверную ручку.
- Сумку берешь? - Спросила мама.
- Конечно. - Спохватилась я, и взяла сумочку, валявшуюся на полу.
- Телефон нужен?
- А как же?
Мама принесла мобильник.
- Зонтик возьмешь?
- Ну, разумеется, дождь льет с утра.
Мама подала зонт.
- Пальто наденешь?
- Пожалуй. Погода, кажется, совсем испортилась. - Сказала я неуверенно и замерла на пороге, остановленная внезапной мыслью.

- Встать суд идёт! - Присутствующие с шумом расселись.
- В связи с оригинальностью рассматриваемого дела, прошу соблюдать тишину и спокойствие, слабонервным просьба покинуть зал. Введите обвиняемого.
Вошли двое полицейских, ведя на поводке упирающегося, взлохмаченного, повизгивающего пса. Когда двое молодцов, втолкнув зверя в просторную клетку и, задвинув массивный засов, жалобно пискнувший, удалились, большой, важный, влажный от жары судья, в развивающейся чёрной мантии, обратился к подсудимому:
- Представьтесь суду, пожалуйста.

Ночь, скоро близился рассвет. За окном темно-серая пелена облаков была еще сыра от прошедшей грозы, ветер, точно ленивый пастух, неспешно разгонял большие малоподвижные свинцовые тучи, постепенно уводя их за горизонт.
Сегодняшняя ночь была не такая, как обычно, когда опрокинутое на гладкую поверхность тело заворачивается в скорлупу сна. Ночь была мучительно-долгая и глухая, точно матово-черное стекло, в темной завесе которого все живое тонуло и меркло - словно умирало в тени этой ночи.

А еще говорят: не верь приметам! А как им не верить?
Пошел я как-то к Ирке свататься. Мы с ней в одном дворе выросли, вместе в школу ходили, знаем друг друга, как облупленные. На ком еще жениться? По всем приметам — судьба!
В первый раз пошел — черная кошка дорогу перебежала. Плюнул я три раза через плечо, а на сердце все равно не спокойно. Пришел к Ирке: Так и так, - говорю, - судьба. Какое будет твое положительное мнение? А она мне: Ну я не знаю, надо подумать. И вообще, где цветы? Где шампанское? И где пиджак с галстуком?
- Какой еще пиджак?

***
Эксперимент из старенького (~2009г.).
Раньше только зачитывал это, интересно, воспринимается ли оно, если читать с носителя.
***

Чего я добьюсь? Добьюсь ли я? И что во мне… достойно того, чтобы добиться? С пронзённой, почерневшей веной лежу – закаченный, раскаченный, съеденный и распоротый, и веду по потолку зрачками-зарницами. Тщетно разгадываю головоломку четырёх строк:

В четыре строки:
Заключи свет, войну и мир
В четыре строки – амброзию и духа эфир.
Четырьмя строками – трепещет мой мотылёк.
Отпусти мою песнь – в четыре строки –
И прости, преклонённой души уголёк.

(Почта России работает с задержкой, поэтому поздравление с днём рождения АСП запоздало на день)

ЧЁРНАЯ РЕЧКА

Желчь моя взволновалась.
М. Ю. Лермонтов

1.

Дождь, как водится, полил неожиданно. До того несколько часов в грозовом небе погромыхивало, сверкало слабо тут и там, но думали – обойдется. Когда не обошлось, помчались с удивлёнными вскриками на веранду, спасая самое ценное: воздетые на шампура горячие шашлыки, преисполненные напитков стаканы и стулья. Свежие капли выбивали жестяной торопливый ритм по козырьку. Неслышно, но ощутимо лупили по втянутым в ссутуленные плечи головам.

Если я всю правду о своей компашке выложу, то они меня отдубасят. Только Ирочка будет истошно визжать, как в дворовом детстве, размахивая руками-мельницами:"Ни-на-да, ни-на-да-а!"А потом ткнет носиком модных туфелек, не удержится. Да я и сама бы так сделала, если бы это она нас ментам заложила. Так что их тоже понять можно: дружба – это святое.

В комнате полумрак. Настольная лампа стоит на полу. Я хожу по диагонали, из угла в угол и считаю шаги. Раз, два, три, четыре… На пятом шаге бросаю, а через какое-то время начинаю снова. Коленный сустав похрустывает на каждом втором шаге, прихрамываю. На руках у меня младенец. Его глаза прикрыты, между веками мрак зрачка. Если я останавливаюсь, младенец раскрывает веки шире и смотрит. Я снова иду. Моя тень скачет по стене словно черный парус по бугристым волнам, вверх-вниз, вверх-вниз. Младенец закатывает зрачки под бровные дуги и смыкает веки. Но не до конца, только наполовину.