В комнате полумрак. Настольная лампа стоит на полу. Я хожу по диагонали, из угла в угол и считаю шаги. Раз, два, три, четыре… На пятом шаге бросаю, а через какое-то время начинаю снова. Коленный сустав похрустывает на каждом втором шаге, прихрамываю. На руках у меня младенец. Его глаза прикрыты, между веками мрак зрачка. Если я останавливаюсь, младенец раскрывает веки шире и смотрит. Я снова иду. Моя тень скачет по стене словно черный парус по бугристым волнам, вверх-вниз, вверх-вниз. Младенец закатывает зрачки под бровные дуги и смыкает веки. Но не до конца, только наполовину. И снова тень, точно кто-то закрашивает стену валиком, краска черная, но сразу исчезает, а маляр продолжает катать валик вверх-вниз, вверх-вниз. Бай да побай, ты живи не умирай… Шепчу про себя, от малейшего звука младенец просыпается и кряхтит, плачет. Потом просыпается старшая, начинает ныть. Коленный сустав щелкает оглушительно. Бай да побай, отца, мать не покидай. Кровать младшей высоко, где-то на башне, под самым небом. Высота 2.65. Тень ходит вверх-вниз, вверх-вниз. Она лижет стену и потолок. Вверху на обоях меандр. Наверное, в восьмидесятых дедушка сильно постарался, чтобы достать такие обои, а у меня не хватает духу сорвать их и поклеить новые. Когда-то они были бежевые, теперь грязно-желтые. Все в комнате грязно-желтое от света настольной лампы. Бай да побай… Плечи каменные. Голова тяжелая и звонкая, как хрустальная ваза. Что делает вазу вазой? На глазах словно пелена. Я хожу по комнате и не могу остановиться. Кругом мои дети, лежат на кроватях, на полу, на книжных полках, их так много, что однажды они заселят какую-нибудь гору. Но если сейчас я остановлюсь, они все разом заплачут и голова моя лопнет, как помидорка от удара клюшкой. …ты живи не умирай… Тень больше не скользит по потолку, он растворился. Всё плывет и сверкает. Надо мной космос, я в космосе. Под ногами пустота. Я в нигде, но на руках у меня младенец. Глаза его приоткрыты. Я больше не хожу. Глаза открываются все шире. Чем шире они раскрываются, тем больше я становлюсь. Я расту и теряю форму. Я громаден, размером с мир! На руках у меня крошечный младенец. Его мир пожирает мой мир. Очень аккуратно большим и указательным пальцем я беру младенца за ножку. Он повисает вниз головой и нервно дергает ручками, перед тем как заплакать. Младенец давится, исходит плачем. Он весь сморщен, точно крик выжимали из него. Все также держа за ножку, поднимаю его как можно выше над головой, рука у меня длинная и угловатая, как башенный кран. Я раскрываю пасть. Она широкая и страшная, с огромными продолговатыми зубами и бордово-черной внутренностью. Пасть больше чем я сам, больше всего, что есть. Младенец плачет, и я разжимаю пальцы. Он падает. И тот час застревает, он рвет мне горло словно камень с острыми углами! Я задыхаюсь! В моем горле бритва!

Я проснулся и закашлялся. Во рту першение и привкус цемента. Выпала пломба. Теперь еще переться к врачу. Я огляделся: кругом спали.