(Почта России работает с задержкой, поэтому поздравление с днём рождения АСП запоздало на день)

ЧЁРНАЯ РЕЧКА

Желчь моя взволновалась.
М. Ю. Лермонтов

1.

Однажды, в первой половине января 198? года, то есть где-то уже на закате застоя, литератор N дал литератору NN публичную пощёчину. Впрочем, скорее не пощёчину, а затрещину. Или оплеуху. Или зуботычину. Поскольку где ж их, эти антикварные дворянские пощёчины нынче взять? И кто ж их даст? Но зато уж отвесил и увесисто, и размашисто. Отоварил всласть. Словом – от всей давно наболевшей ранимой тонкой души и непростой творческой натуры. А дело было так…
А дело было так. В одном из лучших строгих ресторанов Москвы широко и шумно праздновали выход в свет 25-й юбилейной книги этого самого NN - 6-килограммового 4-х томного романа «Тайга и тундра», ставшего нетленной классикой ещё в период замысла и написания. Гонорар был, как вы и сами понимаете, астрономический, то есть измерялся в не иначе как парсеках. Ждали, как минимум, Государственной премии. И накрыто было соответственно - не менее чем на 200 кувертов. Подавали сёмгу, суп из испанских бычьих хвостов, революционных рябчиков-жуй, чёрную икру в алюминиевых солдатских мисках и нежнейшую молодую зайчатину. Одних только водок и настоек было 38 сортов. Пели Кобзон, «Песняры», пол-хора имени Пятницкого и Ротару. Танцевали Лиепа и «Берёзка». Оплачивал Литфонд. Но главным украшением стола был, конечно, рослый и бравый генерал-полковник внутренних войск, пописывающий в патриотической периодике под псевдонимом «ефрейтор Чуркина» злободневные хлёсткие антивоенные басни.
Сам виновник, видный, ладный, красиво седеющий, статный, семьянин, картёжник, рыболов, бабник и охотник, восседал во главе стола и царил в застолье. Так сказать, правил бал. Каждый раз, как вставал, изготовивши бокал, четыре военно-морских духовика трубили в фанфары. А тосты сменялись здравницами, а дифирамбы – жюльенами под соусом «Пикант». Чарки наполнялись половыми, а души – любовью к жизни, родине и большой настоящей отечественной литературе. «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо!» - восторженно вскрикивал уже загодя предварительно поднабравшийся молодёжный поэт Z. «Эт-то фун-да-мен-таль-но!» - вторил, бася сквозь слёзы, обстоятельный станковый баталист F. «Душка! Ты гений!» - визжала с дальнего конца стола 55-летняя комсомольская очеркистка S. А критикесса R хоть и молчала, но многозначительно кивала своею седой, повидавшей всякое растрёпанной очкастой головой. А она вечно была молчалива, потому что, по слухам, была потомственная княгиня Марья Алексевна, а вот по-французски как раз не умела.
Но живой классик всё-таки прошёл, прожил непростую, широкую, сложную жизнь, поэтому и народ на торжестве собрался, мягко выражаясь, разнокалиберный. Были, не спорим, были и в высшей степени достойные люди, в пиджаках, при галстуках, один даже и в золотом пенсне. Но набралось тут, насобиралось и всякой швали, шелухи, шушеры, шелупони, слюнявой, крикливой, в несвежих непременно клетчатых рубашках и пованивающих, отдающих алкогольным разложением душком. Было-было. Тут уж не скроешь. Да и надо ли? А уж среди этой всей бросовой дряни особенно скандально бросался в глаза один, ну вот этот самый злополучный псевдолитератор N. Ну тот самый. Был он поношен, беден и бездарен, что твоя церковная мышь, и хоть как-никак каким-то чудом член союза писателей, но вовсе был без книжки. А в разговоре при этом всё время нагло постоянно сравнивал себя с евреем О. Э. Мандельштамом, который всё-таки худо-бедно посмертно издан правительством в синей серии БСБП. А уж как он умудрился попасть на юбилей, антер ну, – загадка. Секрет Полишинели. Говорили, правда, что за прошлые весьма, впрочем, сомнительные заслуги. Что делил, де, во время оно вроде бы на двоих койку с виновником в молодом их студенческом общежитии, что жарили они там сообща картошку и однокурсниц. Но ведь этого ведь мало. Ведь недостаточно же. Ну верно ж ведь?
А и сидел он вообще за столом на 199 месте, перед всего одной случайной двухсотой деревенской старушкой в платочке. И пил ведь как лошадь с утра. А и дело бы до него, если бы всё путём, ну никак бы не дошло. Ну так нет – возьми он и с тостом и вылези. И начал эпически, из самого прекрасного далека. «А помнишь, - говорит, - дорогой NN, как я, бывалоча, подтирал за тобой по утрам блевотину? А помнишь, дружище, как мы это тогда называли? Нет, не помнишь ты, старый, но возомнивший товарищ. А помнишь, дружище, как мы это тогда называли? Нет, не помнишь ты, старый, но возомнивший товарищ. А называли мы тогда этот акт «па-де-труа». Ха-ха-ха!» И, право, ужасен был этот его одиночный мрачный раскат смеха. «А и вот ещё что я тебе напоследок должен сказать, - всё никак не унимается тот. – Прозу, брат, писать трудно. Прозу надобно писать разухабисто. А ты, старина, пишешь ухабисто». И опять это зловещее демоническое «ха-ха-ха!» «Ну а ты зато полный мудак», - с достоинством парирует виновник. И вот тут-то и прозвучала, вот тут-то в тишине и раздалась эта историческая затрещина. А виновник только лишь вынул из нагрудного кармана белоснежный похотливый крахмальный платок, только вскользь утёрся и говорит в сторону, так сказать, а-парте: «Генерал, согласны ли Вы быть моим секундантом?» «Яволь!» - произнес, привставая, порядком струхнувший генерал-полковник. И – «Дуэль! Дуэль!» - так и прошелестело по замершей в ужасе холодной банкетной зале.

2.

Извозчиков, натурально, видно не было, то есть ни тебе зипунов, ни чуек. А потому поехали в двух с трудом и боем взятых такси, называя их, впрочем, экипажами. «Летя в пыли на почтовых». А Ленинград – город убогий, мрачный, весь насквозь продувной. Областной всего лишь рядовой центр. Ну мелькнула там на минуточку тусклая Адмиралтейская игла. Ну проскакал галопом их бронзовый Медный Всадник с кумиром верхом на бронзовом коне. Ну и что? А так-то всё проезжали спьяну какие-то затёртые стандартные дома и дворы, улицы разбитых фонарей. Потом в снегу запнулись о чуть ли не волошинскую калошу. Словом, замёрзли, продрогли, застрадали отходняком, так что стреляться уже и вовсе всем расхотелось. Но – «пистолеты уж блеснули, гремит об шомпол молоток…»
«А почему, - спросите вы, - собственно, Ленинград?» «А как же, - ответим мы, - иначе? А где же, - воскликнем, - ещё и застрелить насмерть литератора литератору! Только на Чёрной речке». Но мы, простите, чуток нетерпеливо забежали вперёд, потому что надо же объяснить, как это вдруг сразу и Ленинград. По какой такой иронии судьбы? Ну да, тут ещё ведь нужно рассказать и про пистолеты, и упомянуть и сыгравшего всё-таки свою достаточную неблаговидную роль Наума Марковича Q. Так тогда уже по порядку.
То есть как только выяснилось, что поединок неизбежно неизбежен, в дело рьяно включилась общественность. Ну это чтобы не пустить его на самотёк. Тут сразу же, не выходя из-за стола, были созданы и комиссия, и комитет с учёным секретарём, который призван был всё слово в слово запротоколировать. Им-то естественно и оказался выдающийся знаток утонченной дворянской культуры Х1Х века историк и историограф Q. Тот тут же принципиально заявил, что любые, даже и советские, литераторы должны стреляться непременно только на Чёрной речке и только в день трагической смерти А. С. Пушкина. А тут, слава Богу, и ждать уж недолго. «А как же, - спрашивает тогда непременный член и бывшая голубых кровей княгиня, а ныне просто стенографистка Марья Алексевна, - а что же нам пока сейчас делать?» «А писать, - говорит Q, - отличный, благородный короткий вызов, иль картель». Ну, это дело нам, литераторам, привычное. И вот пошла писать губерния. Сначала придумали «глубокоуважаемый товарищ N». Но тут же смутились и заменили на «господин N». В итоге же вышло просто «милостивый государь». Ну и там дальше, конечно – «приношу уверения в моём безразмерном почтении. Сжечь по прочтении». Ну и т. д. «А из чего, как вы думаете, - спрашивает тут дотошная Марья Алексевна, - будем стреляться?» А – оу! Се проблем, се уж проблем. Генерал-полковник, правда, тут же охотно вытащил из кармана свой незаряженный наградной именной, но был тут же и решительно отвергнут. А отверг его твёрдо вот этот самый неблаговидный Q. «Пистолет, - сказал, - хоть и хороший, но, как минимум, один, а нужно по правилам два. И потом у одного моего дружбана коллекционера G, есть именно те стволы, ну «Лепажа стволы роковые», из которых сам П. с самим Д. А потом сам Г. с самим В.». И тут уж крыть, как говорится, было нечем. Тут уж сразу за ними и послали.
А в поезде «Красная стрела» до Твери замкнуто и протокольно сидели по купэ, исключая княгиню Марью Алексевну, но а уж с Твери по-денисдавыдовски подвыпили, стали ходить друг к другу в гости, прослезились, обнялись, помирились. Но – ноблесс оближ. Ведь вся Москва уже в курсе.

3.

Мела метель. На станциях строем стояли станционные смотрители. Оживились по щелям гробовщики. Хрустели на ветру крахмальные пластроны. Трепетали муаровые бабочки. Был ну полный бомонд. Посылали даже на рынок за черешнями – но по зимнему времени не оказалось.
«Ну что ж, сходитесь хладнокровно», - дрожа на острие ножа, скомандовал Q. Но и N, и NN так и стояли насмерть замерев. Нараспев. «Ну что ж! Сходитесь!» - прикрикнул и даже шикнул уже на них тогда Q. Тогда N сделал неуверенный шаг вперёд и два шага назад. NN тоже. «К барьеру!» - закричала тут как-то, видимо, чисто генетически княгиня Марья Алексевна. И дуэлянты поплелись. «Ещё не целя, два врага… четыре перешли шага, четыре смертные ступени…» «Свой пистолет тогда NN-ий, не преставая наступать, стал первый тихо поднимать». «И N-ский, жмуря левый глаз, стал тоже целить». Но как раз из Пулково, громоподобно превозмогая звуковой барьер, взлетел реактивный Ту-134 – и соперники дружно опустили слабые вооружённые руки. «Прикройтесь!» - прошептал бледный, как школьный мел, генерал-полковник. Но было поздно. Раздался выстрел. Перед мысленным взором потрясённой Марьи Алексевны прошлась босиком по пурге то ли барышня, то ли крестьянка. Пиковая какая-то дама египетской непроглядной ночью. Капитанскою идеальною дочкой капитана лейб-гвардии Дубровского.

4.

Оба супротивника, конечно же, благороднейшим, трусливейшим и гуманнейшим образом выстрелили «на воздух», но оба со страху и упали в нечистый мокрый снег, посчитав каждый визави тоже сражённым наповал. Их мёртвые трупы долго и трудно везли потом в палисандровых, загодя заказанных гробах на Московский вокзал, где они разом и чудом ожили, и упали друг дружке в объятия. И вот вам инфин и фин. Фин де сёкль.