Каждый день, утром и вечером, по дороге на работу и по пути домой я проходил по этому подземному переходу. Зимой я ненадолго окунался в какое-никакое, но все-таки тепло, а летом спасался хоть на пару минут от палящего городского зноя. В переходе с раннего утра и до позднего вечера шла бойкая торговля. По сути, здесь расположился мини-рынок, где можно было купить и одежду с обувью; и пиратские диски; и всякие безделушки, вроде огромных размеров кошельков, тупых ножей, стеклянных бус, солнечных очков с пластмассовыми стеклами и прочего в том же духе. В переходе стоял киоск с разным fast-food'ом, а также соки, воды, чтоб все это запивать. Ларек этот был чрезвычайно популярен, почти всегда возле него стояла очередь. Бывало, по вечерам, возвращаясь с работы голодный и уставший, и я останавливался возле заветного ларька, чтобы купить слойку или пирожок. Пока ел, точнее обжигаясь проглатывал долгожданные аппетитные кусочки, я рассматривал продавцов и предлагаемый ими товар. На стенах перехода одновременно уживались надписи типа: "Punk's not dead", "Nirvana", "ГрОб" и "Здесь были Толян и Пухлый", "Сидоров лох", "Вася+Маша=love". В переходе всегда играли музыканты. Иногда даже несколько одновременно. Поскольку переход был довольно длинный, в одном его конце пожилой мужчина мог наяривать на баяне, в центре лихие панки орать что-нибудь вроде "I wanna be your dog", а в другом его конце маленькая девочка нежно играла какую-нибудь трогательную и красивую мелодию на флейте.

С некоторых пор в переходе появился дедушка лет семидесяти. Он распологался всегда на одном и том же месте, где-то в середине перехода. Играл на аккордеоне старинные русские романсы, песни военных лет, кое-что из известных классических мелодий. Надо было слышать, как этот невысокий белоголовый дедушка выводил на своем неказистом с виду аккордеоне "В лунном сиянии" или "У церкви стояла карета". А как замирала душа, когда он играл фронтовые "Эх, дороги", "В землянке" или "Тёмная ночь". Как ноги сами собой хотели пуститься в пляс под бодрые народные "Калинка-малинка", "Ах вы сени, мои сени". Одним словом, и утром, и вечером я проходил по переходу под завораживающие звуки старенького аккордеона. По утрам как правило не было времени, остановиться, послушать дедушкину игру - работа волчья, за малейшее опоздание штрафовали. Но все равно я получал небывалый заряд бодрости и энергии, когда, бывало, проходил по переходу под "Футбольный марш" или "Прощание славянки". Но уж вечером я почти всегда останавливался послушать, насладиться упоительной игрой безвестного старичка. Не я один ценил его вдохновенную игру: около дедушки с аккордеоном всегда стояли слушатели. Кто-то просто молча слушал, кто-то пел, кто-то просил сыграть песню на заказ.
Однажды, возвращаясь вечером с работы, я по обыкновению остановился послушать волшебные звуки аккордеона. Людей в переходе уже почти не было, время позднее. Вдруг дедушка перестал играть и спросил, обращаясь ко мне: "Что бы ты хотел услышать?" Я сперва немного растерялся, но быстро нашелся и неожиданно брякнул: "Человек и кошка. Это песня группы "Ноль". Но вы её, наверно, не знаете..." Старичок чуть заметно усмехнулся в бороду, свел меха аккордеона и не спеша, очень плавно и красиво заиграл знакомый мотив. Я стоял и завороженно как кролик на удава смотрел на дедушку. Песня закончилась, а я молчал еще несколько мгновений. Все, что в тот момент я смог выдавить из себя: "Да... Здорово..." Потом я добавил: "Интересно, а есть песни, которых вы не знаете?" Старичок погладил бороду, опять усмехнулся и ответил: "Конечно. Из зарубежной музыки я многого не знаю, хотя какой-нибудь зажигательный латиноамериканский мотивчик люблю при случае забабахать. Хотелось бы разучить что-нибудь из народной ирландской музыки, хотя пойдет ли она на аккордеоне?"
С того вечера я почти каждый день останавливался, поговорить-пообщаться с дедушкой-аккордеонистом. Звали его Егор Иванович. Я обращался к нему "дядя Егор" или "Егор Иваныч" или просто "Иваныч". Как правило я возвращался с работы поздно, старичок к этому времени тоже заканчивал свой рабочий день. Он играл мне на заказ пару-тройку композиций, причем мог наиграть мелодию, даже не зная песни: я пел, а он подбирал нужный мотив на аккордеоне. Потом Егор Иваныч убирал инструмент в футляр, собирал свои нехитрые пожитки: раскладной стульчик, термос, контейнер из-под еды, и мы не спеша шли домой. Как выяснилось, жили мы в домах напротив, он на третьем, я на пятом этаже. По дороге мы с ним и общались. Хотя чаще так получалось, что рассказывал он, и наши беседы больше походили на монологи, чем на диалоги. Егор Иваныч мало рассказывал о себе, всегда старался перевести разговор на другую тему, поэтому о личной жизни я его не расспрашивал. Узнал только, что живет он один, жена умерла несколько лет назад. То ли жена, то ли сожительница его младшего сына обманула дядю Егора с квартирой. Теперь он снимает комнату в коммуналке. Пенсия маленькая, денег едва хватает - надо что-то делать, как-то выживать. Вместо того, чтоб собирать бутылки как некоторые пенсионеры, он решил вспомнить молодость, свое увлечение аккордеоном и пошел играть в переход. За неделю теперь может заработать больше, чем месячная пенсия. У дяди Егора когда-то было трое детей, но дочь умерла в младенческом возрасте, один сын погиб в Афгане, а другой спился, умер от цирроза пару лет назад.
Но и кроме быта, семьи, работы у нас нашлось много общих тем для разговора. Я иногда про себя удивлялся: он меня раза в три старше, а мы идем и наперебой, взахлеб рассказываем друг другу о любимых песнях, исполнителях, писателях, актерах. Я восхищался дедушкиным жизнелюбием, широтой его кругозора. Тем, что он в своем уже почтенном возрасте сохранил такой неподдельный интерес к жизни, к тому, что происходит вокруг. Егор Иваныч мог говорить на любые темы, поддержать любой разговор: о марках автомобилей, о разведении кроликов, о курсе доллара и евро, о новом альбоме Лёни Фёдорова, о повальной антисанитарии европейских средневековых городов, об образе Петербурга в произведениях Достоевского, о древнерусской иконописи и много о чем еще. Мне очень нравились его веселые добрые глаза. В них жила та искорка, которая дается каждому от рождения, но не всякий способен пронести ее сквозь жизненные невзгоды и испытания. В его глазах светился огонек, словно отблески лампадки, горевшей в душе.

Не знаю отстегивал ли Егор Иваныч что-нибудь милиции за возможность зарабатывать в переходе. Никогда его об этом не спрашивал. Однажды вечером, спустившись в переход, еще издалека я заметил людей в серой форме возле того места, где обычно старичок играл на аккордеоне. Быстрым шагом подошел ближе. Иваныча не было. Я прошел дальше, увидел, что его ведут к машине два здоровых амбала. Я бросился к ним: "В чем дело? Куда вы его ведете?" Амбалы остановились, один из них повернулся ко мне: "Чё такое? Деда пожалел? Он же попрошайка, бомж вонючий!" Второй тоже повернулся, при этом Егора Иваныча они держали под локти, он почти повис на их руках спиной ко мне. Второй мордоворот язвительно добавил: "Тоже хочешь в клетку?" При этом он мерзко загоготал: "Вали отсюда, чучело огородное или тебе зубы выбить?!" Менты повернулись, чтобы вести старичка к машине. Я сделал несколько шагов за ними, как вдруг меня сбил с ног сильный удар локтем в переносицу. Дальше был провал, черная пустота беспамятства.
Очнулся я сидящим возле забора, недалеко от перехода. Не сразу сообразил в чем дело. Постепенно сознание вернулось, я вспомнил, что случилось. Быстро осмотрел карманы: все вроде на месте, сумка со мной. Ничего не украли. Правда, вся рубаха, брюки, даже ботинки были в крови. Ужасно болел нос, голова. Я попробовал дотронуться до того места, куда пришелся удар, но словно сотни тонких острых игл пронзили переносицу, а оттуда распространились по всей голове. Скорей всего, нос сломали. "И за что этот бугай так мне двинул? А что с дедушкой? Куда его увезли? В какое отделение?" - пронеслись по оживающим клеточкам мозга вереницы беспокойных мыслей. Кое-как поднявшись, пошатываясь, я поплелся к переходу. Не знаю, сколько я пролежал. Скорей всего несколько минут, не больше. Старичка, наверно, только увезли. Продавщицы рассказали, что подошли двое ментов, стали требовать с дяди Егора денег, тот огрызнулся, мол, надоели, сколько можно, плати им и плати, дармоеды! Они разозлились, стали его выгонять. А Иваныч запел "Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой..." Да так громко еще, на весь переход. Тогда они вызвали по рации кого-то. Приехали еще несколько человек. Схватили старичка и в машину. Гармонь с собой забрали... "Умыться бы тебе надо" - сердобольно проговорила одна из продавщиц.
- Успею - просипел я. А сам насколько мог быстро зашагал к районному отделению милиции. Может там мятежный старичок. Метров за триста до отделения меня окликнули - дядя Егор! Он сидел на стволе поваленного бурей тополя и что-то тихо напевал. Когда я подошел, он прервал песню и посмотрел прямо мне в глаза. Потом встал и обнял меня, прошептав на ухо: "Спасибо, сынок..."

- Я видел как тебя ударили, знал, что придешь к отделению, поэтому и ждал здесь. Меня выпустили почти сразу, забрали все деньги, всю дневную выручку. Но это ничего, главное... Егор Иваныч осекся - аккордеон они гады сломали. "Я тебе сейчас встану, как встану! Страна огромная... Мало не покажется!" - закричал один из них, самый здоровый амбал с бычьей шеей. Наверно, бывший гопстопер. Выхватил у меня аккордеон и со всей своей бычьей силы бросил об стену. Дурное дело не хитрое. Видно, его больше всего задела моя песня. На свой счет принял. Сила темная... Проклятая орда... Да...
- Давай завтра сходим, посмотрим тебе новый аккордеон. Я могу денег добавить, если что.
- Да не в деньгах дело. Денег-то я как-нибудь наскребу. Только где теперь такой инструмент возьмешь? Это ж трофейный аккордеон был, немецкий. Он никогда не расстраивался, я полвека на нем играл. А тут какая-то мразь...
Дедушка отвернулся. Мне показалось, что он заплакал.
- Ладно, пошли выпьем немного. Надо снять напряжение.
В круглосуточном магазине мы взяли водки, сала, черный хлеб, пакет яблочного сока и пару пластиковых стаканчиков. Сели в парке на самой темной дальней скамейке. Это место почти не освещалось, здесь даже днем редко кто проходил. Мы молча выпили по первой, по второй, по третьей... Почти в полной тишине мы допили всю бутылку. Говорить не хотелось. Как только мы выпили последнюю стопку, дедушка перевел дух и запел, сначала негромко, потом все громче и громче: "Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!" Я стал сначал несмело, потом все громче и яростней ему подпевать. Так мы сидели вдвоем на скамейке и бросали в черноту парка короткие рубленые фразы главной песни Великой Отечественной... Засиделись мы до глубокой ночи. Заканчивали одну песню, переводили дух и сразу начинали другую. То дедушка начинал, а я подхватывал, то наоборот. Военные, революционные, народные песни, романсы... Много чего мы исполнили в ту ночь. Разошлись по домам уже под утро.
На следующий день у меня был выходной и я с самого утра отправился к старичку. Очень хотелось его проведать, поговорить с ним. Я спросил у людей во дворе, мне сразу указали, где живет Егор Иваныч. Его знала вся округа. Дедушки дома не оказалось. "Куда бы ему идти? Может с утра пораньше отправился в музыкальный магазин, выбирать новый аккордеон?" Для верности я решил дойти до перехода, какое-то внутреннее чувство подсказывало мне, что там могут знать, где старичок-музыкант. К моему удивлению дедушка сидел в переходе на своем обычном месте и вовсю наяривал на баяне. Я услышал его звуки метров за пятьдесят до подземки. Старичок играл "Снова замерло все до рассвета..." Выводил на старенькой трехрядке незабываемо-красивую мелодию. Словно вышивал тонкой иголкой сочувствия красочные узоры на ткани нашего сердца. Дядя Егор весело мне улыбнулся, а когда закончил играть, объяснил:
- Сегодня утром на кухне рассказал соседу, что вчера произошло. Он без слов пошел и принес мне свой баян. Я не хотел брать, он настаивал. Договорились, что я возьму попользоваться на какое-то время, пока не куплю себе новый инструмент.
Он еще раз улыбнулся, хитро подмигнул мне и залихватски пропел: "Мы рождены, чтоб сказку сделать былью..." Потом добавил: "Ничего, переживем. Наше поколение столько перенесло, что это... " Старичок усмехнулся: "Это ничего... А хорошо мы вчера с тобой посидели, правда?"
- Да уж, дали жару! Основательно прошлись по полям отечественной музыки. Много хороших песен вспомнили...

Как-то раз, возвращаясь домой, дядя Егор вдруг произнес:
- Умру я наверно скоро.
Я даже не нашелся, что ответить. Шел и старался не смотреть на старичка. Стало как-то не по себе. На календаре был конец сентября, неповторимая пора золотой осени. Дедушкины слова мистическим образом сливались с духом окружающей природы, словно не старичок их произнес, а сам окружающий мир прошептал мне на ухо это откровение: опавшими листьями под ногами или ветром, пробежавшим по кронам деревьев. Егор Иваныч заметил мою растерянность и приободряюще добавил:
- Не переживай. Ничего страшного в этом нет. Закон природы: старое умирает, ему на смену приходит молодое. Пройдет осень, за ней зима, и снова наступит весна, а там и до лета рукой подать. Так устроен мир... Вот когда молодые умирают, гибнут - это страшно, больно, невыносимо тяжело. Непостижимо... У меня сын младший умер в позапрошлом году... Он пил, сильно пил. Лечить его пытались, запирать. В клиники дорогие отдавали, кучу денег угрохали. А все без толку... "Зелёный змий мне преградил дорогу..." - как сказано в одном стихотворении. В медицине отчаялись, решили попробовать через религию. Определили сына в православный лагерь, причем он сам пошел, добровольно. В лагере они работали, кто хотел ходил на службу, но это по желанию, никого не заставляли. Несколько месяцев он там провел, мы надеялись, что отстанет от него эта напасть, но... Сбежал сын оттуда. Нашел своих бывших дружков, несколько недель не просыхал. Потом опять вроде одумался, пить бросил. На работу устроился, отделкой квартир занимался. Зарабатывать стал неплохо, нам с матерью помогал. Но не бывает так видно, чтоб все хорошо было. Познакомился с женщиной, стали они жить вместе. Да не заладилось у них что-то, ссорились часто, до драк доходило. Стал сынок опять попивать. А тут мать умерла, моя то есть жена... Как говорится, пришла беда - отворяй ворота... Вот тогда эта хитрая стерва, сожительница сына, и показала себя во всей красе. Так провернула дело, что мы с сыном оба на улице остались. Он запил тогда совсем по-черному. Я пытался его вразумить, свернуть с пути этого, но самому тяжко было после смерти жены. А сын в больницу загремел с циррозом. Я в это время уже комнату снимал. Выписали его, вместе мы с ним жить стали. Пить ему запретили строго-настрого, но недолго он продержался. Сижу я однажды дома, вдруг прибегает соседский парнишка, Костя, врывается в комнату и кричит: "Дядя Егор, там Колька... Внизу... Не дышит..." Бросился я вниз, во двор, там уже народ собрался, скорую вызвали. Оказалось, сын запнулся за порог, упал и сильно ударился головой. Кровоизлияние в мозг... Пока скорая приехала, некому помогать стало.
Егор Иваныч кашлянул в кулак и надолго замолчал. Я поймал этот ритм и тоже молчал. Какое-то время мы шли почти в полной тишине, которую нарушал только шорох листьев под ногами. Вдруг старичок заговорил, словно продолжая давно начатый разговор:
- Много я думал, и пока Колька живой был и после его смерти: почему так произошло, почему жизнь его по кривой дорожке пошла? Когда Павел погиб в Афгане, Коля один у нас остался. Может, излишне стали мы его баловать, все внимание ему, он и возомнил о себе много. Деньги мы всегда ему давали, на карманные расходы и вообще... А он с плохой компанией связался, выпивать стал, учиться и работать не хотел. Все ему было безразлично, кроме своих гулянок...
Тем временем мы подошли к перекрестку: старичку налево, мне направо. Домой к себе он меня никогда не звал, а я не напрашивался. Мы попрощались и пошли по домам. Почему-то запомнилось мне его рукопожатие в тот день. Егор Иваныч посмотрел мне прямо в глаза и крепко-крепко сжал мою руку в своей широкой загорелой ладони. Так, словно хотел передать мне свою силу и энергию, свою мудрость и жизненный опыт. И взгляд его был такой пронзительный... Грустный, но с огонечком радости в глубине. Кроткий, но с дерзкими зарницами в зрачках.

Прошло чуть больше месяца. Наступил ноябрь, морозный, снежный. В тот год природа обошлась без обычной осенней слякоти: весь сентябрь и октябрь стояла замечательная сухая погода, яркая, солнечная, почти без дождей. А в начале ноября буквально за одну ночь резко похолодало, еще через день выпал снег, и фактически началась долгая русская зима. В один из таких морозных дней я возвращался домой с работы. Еще с утра что-то томило меня, на душе было как-то тоскливо, нерадостно. Я не мог объяснить свое внутреннее состояние, списывал хандру на погоду. Старичка в переходе уже не было. Редко случалось, чтобы он меня не дождался, обычно мы возвращались домой вместе. Я решил, что Егор Иваныч замерз, поэтому и ушел пораньше. Дня за два до этого он жаловался мне, что под вечер так замерзает, что пальцы с трудом передвигаются по кнопкам баяна.
"Я ж сорокоградусную не принимаю для сугрева как некоторые торговцы здесь делают. Хотя частенько предлагают, мол, давай дядя Жора, тяпни с нами по маленькой. Я всегда отказываюсь. Максимум что - добавляю коньяк в чай или в кофе. Но в основном стараюсь согреться песней, чтоб мелодия разожгла внутри меня огонь, который не сравнить ни с какими алкогольными "сугревами".
Как назло спросить было не у кого, все продавцы уже собрали манатки и разбежались по своим теплым квартирам.

На следующий день с утра старичка в переходе опять не оказалось. "Может заболел" - мелькнула у меня тревожная мысль. Вечером я отпросился с работы пораньше в надежде застать его в переходе, но дедушки-аккордеониста на месте не было. Я всерьез встревожился. Пошел прямо к нему домой. Дверь открыла соседка Егора Иваныча, тетя Маша. Она кивком головы пригласила меня войти, молча провела в комнату старичка. Только когда она открыла дверь, я понял смысл её молчания: посреди комнаты на двух маленьких табуретках стоял гроб. Вот почему было так тяжело и тоскливо в эти дни: сердце почувствовало смерть дорогого мне человека. Тетя Маша прервала мои мысли: "Вчера утром собираюсь я на работу, готовлю завтрак, вдруг заходит муж и говорит, что-то Егор Иваныч сегодня припозднился, не встает на работу. А дядя Егор вставал обычно рано, принимал холодный душ, завтракал и шел в переход. Я отвечаю, мол, может ушел уже. А муж говорит, я с раннего утра холодильник ремонтировал, не видел его. Ну может решил сегодня поспать подольше дедушка, пусть хоть денек отдохнет от своих песен, отвечаю я. Сели мы завтракать, а на душе как-то неспокойно. Давай, говорю мужу, посмотрим, не случилось ли чего. Может заболел или что. Открываем дверь, заходим, Егор Иваныч лежит на кровати, словно спит. Я уж хотела развернуться уходить, но муж говорит - погоди-ка! Подошел к кровати, нагнулся, послушал, взял руку, потрогал пульс. Я обомлела, а муж, озвучивая мои мысли, сказал: умер наш Егор Иваныч, вызывай врачей, чтоб констатировали смерть. Врачи определили, что смерть наступила несколько часов назад, рано утром, часа в четыре. Сердце остановилось..."
- Я его накануне видел. Он задорно играл в переходе, лихо наяривал русские плясовые. Там еще какой-то мужичок пьяненький пытался вприсядку пойти, да все падал. Никак у него не получалось. Потом мы с дядей Егором домой вместе шли. Он веселый такой был, рассказывал мне истории из своей молодости. Как он жену свою, Лизавету, хотел выкрасть и тайно свадьбу сыграть. Родители её поначалу были против их брака.
- Дак и дома вечером он был очень бодрый. Мы на кухне до полночи просидели, пели его любимые военные песни. А утром бах, и умер... Я сама его обмыла, одела во все чистое. Все соседи скинулись, купили гроб. Муж ходил договариваться насчет похорон, поминок. Дядю Егора все очень любили, уважали. Он ведь до истории с квартирой в соседнем подъезде жил, так что все его знали от мала до велика. Приходи завтра на похороны, он хорошо к тебе относился, рассказывал нам про тебя. Про историю с милицией, как вы пели песни в парке чуть не до рассвета.
- Обязательно приду - пообещал я. - А можно я еще немного здесь посижу?
- Сиди, коль не боишься. Когда пойдешь, зайди на кухню, скажи, я за тобой дверь закрою.

Егор Иваныч снимал совсем маленькую комнату, площадью метров десять. Обстановка была спартанская: шкаф, комод, железная кровать, стол, пару стульев, на стенах полки и шкафчики. В углу стоял футляр от аккордеона, который сломали менты. У окна незаметно чернел небольшой баян, взятый на время у соседа. Новый аккордеон старичок так и не купил. В комнате было много книг: на полках, в шкафчиках, на столе, на подоконнике - везде лежали книги. Егор Иваныч был большим книголюбом, собирателем, ценителем хороших книг. Что-то ему дарили, что-то он сам покупал в магазине или у букинистов. Бывало, выменивал книги на различные предметы быта. Например, однажды он поменял диван на полное собрание сочинений Гоголя. Жена долго ругалась, ворчала, какое-то время они спали на полу, на матрасе, но заветную серию, которую в то время было очень трудно достать, он приобрел. На стенах висели фотографии. Какие-то в рамках, какие-то просто так. Одна фотография особенно привлекла мое внимание. Она была вставлена под стекло в одном из книжных шкафчиков. На снимке был запечатлен молодой человек в военной форме с "Калашниковым" наперевес. Но главное было то, что этот парень как две капли воды походил на меня! Те же вьющиеся темно-русые волосы, высокий лоб, слегка удлиненный нос... И серо-голубые глаза в обрамлении длинных "девчоночных" ресниц со строгим внимательным взглядом, проникающим в самую глубину собеседника. Если бы не военная форма, я подумал бы, что старичок где-то достал мое фото и вставил его под стекло. Я достал фотографию и несколько минут внимательно её разглядывал. Снимок был почти как новый, будто только что из лаборатории. На обратной стороне красивым ровным почерком была выведена надпись: Дорогим родителям от сына Павла на долгую память. А внизу в правом углу более мелко: Кандагар. 27 октября 1980 года.

Ночью я не мог уснуть. Сидел перед окном, смотрел на залитое лунным сиянием небо. Думал. Я вспомнил как иногда ловил на себе дедушкины взгляды, как он быстро отворачивался, если я неожиданно смотрел на него. Какой неподдельной радостью вспыхивали его глаза, когда я подходил к нему в переходе. Вспомнил его грустный взгляд в тот вечер, когда он сказал мне, что скоро умрет. Понял, почему он никогда не звал меня к себе домой, почти ничего не рассказывал про старшего сына. Я забрал фото Павла себе и теперь в неровном свете луны еще и еще раз рассматривал этого парня. На рассвете я поднялся на чердак, вылез на крышу и не отрываясь смотрел на поднимающийся из-за горизонта ярко-жёлтый шарик солнца. Я встречал еще один рассвет, я мысленно прощался с человеком, который за короткое время стал мне близким и родным.
Похороны прошли тихо и просто. В основном были соседи Егора Ивановича, родственников у него не осталось, друзей своих он давно пережил. Недолгое отпевание, похороны и поминки. На кладбище дул пронизывающий до костей северный ветер, выкопанная из ямы земля за несколько часов смерзлась и затвердела. Я подошел к куче, отковырял стылыми пальцами горстку земли и бросил её в могилу. Застывшая земля гулко ударилась о крышку гроба.
И похороны, и поминки организовали тетя Маша с мужем Андреем, соседи дяди Егора. Поминки проходили в небольшой, но уютной столовой, недалеко от дома. Поминальный стол был очень скромный, по-солдатски простой и незатейливый. Немного выпили, но никто не напился. Как жил Егор Иваныч просто и скромно, так и провожали его в последний путь: без суеты, без надрывных стенаний, без громких слов. Когда все стали расходиться, тетя Маша подошла ко мне и сказала: "Егор Иваныч все время хотел тебе кое-что рассказать, но никак не решался. Пошли, что-то покажу". Я достал из внутреннего кармана фотографию Павла, протянул тете Маше: "Это вы мне хотели показать?" "Да, значит ты заметил вчера эту фотографию? Оставь её себе, на память. Егор Иваныч ей очень дорожил". Я уже стоял на пороге, когда тетя Маша сказала, обращаясь как бы и не ко мне, глядя в темноту сгустившихся за окном сумерек: "Где-то в начале ноября 80го года, через неделю после того, как был сделан этот снимок, Павел погиб от пули снайпера. Так что, когда родители получили фотографию, их сына уже не было в живых".

Сейчас я работаю в другом месте. Мне не надо каждое утро и вечер проходить по тому переходу. Но когда бываю в том районе, я всегда забегаю в переход съесть слойку или пирожок и, конечно, послушать уличных музыкантов. На том месте, где сидел Егор Иваныч теперь расположились ребята-растаманы с длиннющими дредами.
Я часто вспоминаю этого невысокого белобородого старичка: его теплое искреннее рукопожатие, добрые светящиеся радостью глаза и замечательные мелодии, которые он запросто выдавал на своем стареньком трофейном аккордеоне.