Из цикла «Совесть Дальнобойщика».

А как было хорошо-то под горочку торопиться, вот после этого самого поворота, головой вперед, так, чтоб стальные ноги еле поспевали за дурной башкой, ждущей врезаться с налета в те теплые, молочные берега.
- Ай-ты, - пропел тоненький голосок, - Куда спешишь-то, котя?
Снова вылезла желтоглазая. Я и оборачиваться не стал, только неприятная мысль мелькнула, что подцепил что-то серьезное, раз не отцепляется.
- К козе своей, поди? Мееее. Меее.
Глянул на свою самодельную иконку. Креститься не буду сейчас, чтоб не подумала, что струсил. А она словно мысли мои читает.
- Ты мужик или нет, Ваня? Как с толстой живешь такой? Ты со стороны посмотри. У нее корма как, я не знаю…
- Слушай, уже до дома километров сто. Может, сойдешь?
Молчит. Бесстыжими ногами уперлась прям в торпеду и медом с Витебской ярмарки, который я милой вез, себе под розовыми шортами намазывает. Из банки на палец и туда, сука. Взорваться, избить ее? Но нет, надо по-хорошему, дипломатично, а то в дом как-нибудь пролезет.
- Слижешь, Вань?
Остановился. Только тень еловая, болото, комары пищат. Изредка мимо мелюзга проносится. В принципе, место пустынное. И лес тяжелыми космами стоит- приваживает.
- Нехорошо, Анючка, - бью по баранке: выручай стальной зверь.
А она, знай, стонет. Вся вытянулась и пахом, как глиста мед всасывает. Лет тринадцать ей, тело красивое, ноги крепкие, жаль лицо опухшее, бомжеватое будто, хотя при мне ни капли не бухала. Кому рассказать, может, и позавидуют, что у меня такая в кабинке завелась. Может, возьмут ее у меня?
Снова по коробке. Снова, дорога родная, спасай, как барабан закрутились-завелись елочки, и только солнце в глаза шарашит, игнорируя шторки-козырьки. А на торпеде в окладе моя лапа любимая на сухумском пляже, так от нее пахло тогда морем, что смыло оно мой резиновый запах в первый же наш санаторский день. И стал я молочным теленком нежным рядом с ней.
- Ты в армии был, она тебе изменяла. Потом в госпитале был, изменяла. Потом в тюрьме был - изменяла. Такая уж наша женская природа. Молись не молись, - хохочет хрипло, - дарааак.
А я на газ. Лишь бы доехать. Хоть не так, как прежде, теленком бессмысленным башкой вперед, а как-то – доползти, додюжить.
Господи, козочка, моя милая
Спаси меня и сохрани
Придай мне силы
Не сбиться с моего пути.
За подозрения и злобу
Меня прости и обними,
Я в магистралах дальнобойных
Все искуплю свои грехи.
Но вот и дорога уже с вечным своим забвением отвлекает сменой лесов, полей, дорожных знаков, станций и колонок. Посылает навстречу таких же, спешащих куда-то бедолаг. Размахивает праздничными полосатыми палками волков-дирижеров.
Так как же это все случилось-то? Где дал сбой мой гудящий автопоезд, что кликануло в видавшем виды бизоне-Урале, что вынесло в кювет? И снова слышу - услужливо ссыт в уши Анючка, напоминая собственный мой голос, одышливый и злобный:
- За то и разведусь. Она с моим братом, с эфашки. Пизду медом смазывала, сука.
Анючка, распаренная, розовая, как на подносе, лежала тогда в первый раз, глядючи на меня из-под треугольной крыши сайтинговой избушки: Мотель-Русская Баня-24 часа.
- Знание сила.
- Что?
- Знание сила, - свистит, закручивает меня во влажные бедра, перемалывает длинными, как у кузнеца ногами, затягивает, закутывает в тенета, где ни времени, ни правды.
И снова безвольно сбавляю скорость. И снова рядом она. Вся уж в меду. Ничего в банке не осталось. Крутится, вертится, зовет на спалке отдохнуть, языком себя облизывает, пакость.
- Хватит, Анючка, хватит.
- Разок еще, Ванечка.
- Не хочу. До дома доехать.
- Успеешь до дома, - примасливается. – Ты не только спешить должен уметь, но и стоять одиноким дубом под пустым небом. Что, если один ты, Ванечка, что если, нет у тебя ничего, кроме полей-магистралов. Надо быть сильным. Зато и я у тебя бываю. Я для храбрых только, Ванечка, души твоей тайничок, ты меня позови, я и появлюсь, а? ну? слижи, родненький…
Чуял, что не дотяну!

В голову руками вцепился, хочу стереть глаза, перемешать нос со ртом, вырвать волосы. Раньше ли было так? Где радость, где счастье мое?
- Помогайте, братцы. До дому верст семьдесят, а у меня в кабине баба сидит.
Перед постом в колейку встал. Кинул в канал объяву, а оттуда только смех шакалий.
- Вот беда-то? Дальнобойщик пошел, совсем совести нет.
- Серьезно, братцы, выручайте, клянусь. Убью ее, если не заберете.
Затих эфир, может, по голосу определили, что смех-смехом, а суть мехом поросла. Слезу вытер, руки еще дрожат.
- Чего она, слышит?
- На спалке задремала.
- Притомилась?
Снова хриплый смех. Не верят. Но вот один голос молодой со дна шершавой тишины звенит:
- Брешешь, небось.
- Да не вру!
- А если врешь, я ж приду щас.
- Я тебе сам фомку дам. Сам накажешь, если вру.
- Ладно, где стоишь?
- На бизоне, в хвосте. На красном. Думал разворачиваться уже. Не могу я…
- Не ной, нюня, - смеется хорошо так, сразу от сердца отлегает. - Посмотрим твою бабу. Зовут как?
- Ваня.
- Не тебя, дурак.
- Анючка.
- Жди.
Жду, смотрю на грязные борта, стеной выстроившиеся вдоль леса. Прислушиваюсь к тихому сапу Анючки. Скорей же, скорей. А что если сбежит, не согласится. Мысли путаются. Да не грязь это на наших бортах, а сами наши замурованные бедовые идеи, долгими часами намусоленные, лесом отторгнутые. Но вот вдоль дороги идет – желтая куртка, синие сапоги, румянец во всю щеку, голубые глаза - лихой рабочий шофер-красавец.
- Здорово.
- Здорово. Погоди, щас выйду.
Слезаю-кряхчу, прогуляемся до лесу. Парень закуривает, смешливыми глазами меня ощупывает.
- Хороший тягач, только старый.
- Какой есть.
- А я на Фреде в начале колонны. Сейчас у вас загрузка, потом, - рукой махнул, - в Витебск.
- Ясно дело.
- Слава, - представляется. - Ну, рассказывай.
- Да что рассказывать, в кабине она. Спит.
- Где подцепил?
- Кажется, в мотеле. Баба хорошая. И как противовес тоске… И как… во все три дырки дает, невозможное позволяет и материализуется только, когда желание есть, после шестидесяти километров в час совсем исчезает. Мечта.
- А чего ты, сливаешь ее тогда?
- Да я ж домой.
- А. Развестись боишься, - под ноги плюет, ухмыляется. - А я свободный …почти.
Снова ржет белозубо, чешется, зевает. Договорились, что я здесь в лесочке постою, типа, поссать вышел, а он ее из кабины выковыряет. Я даже уши заткнул, глаза зажмурил, стою, к холодному стволу лбом прислонился, до крови, до крови его расчесываю.

Ладно. Вот и спровадили Анючку. Дальше едем. В холодной пустой кабине иконка зовет и греет, жена с морского берега улыбается, одно плечо вверх выставила, волосы у нее, как лучики солнечные развеваются, ах, ты Машенька моя, глаза твои ясные, ручки нежные, снова к тебе я с повинной, твой старый глупый Иван. И музыка играет подходящая:
Я знаю пароль
Я вижу ориентир
Я верю, что любовь спасет мир.
А что ж не весело идешь, мой старый стальной друг, хоть и пустой и без гибельной ноши, а все равно тянешь под горку тяжело и отравлено.

Как встретились, как посидели-отметили, как миловались-тешились, как угощались да отсыпались с неделю на душистой подушечке, рассказывать не буду. Известно это всем, кто хоть раз ходил в дальнобой. Но что скрутило меня глубоко внутри тогда на подъезде, то не оставляло с той поры. И за водочкой- шашлыком, вдруг потянет куда-то, словно потерянное нечто, тоненько так – Ванечка, Ванечка. Смотрю на излучину реки нашей Сошки, на дальние леса грустным оком.
- Пора в дорогу снова, Маш.
- Подожди, Ваня, отдохни еще.
- Не могу. Знаю, что дальнобой ад, бывает всякое, Маша, а все равно, в нем правды больше.
- Да что ты, Ваня. На, смотри, кусочек какой. С жирком тебе.
Дает мне Машенька мясо, жую, а вкуса не чувствую. Водку наливает. Гляжу на нее, в морщинки улыбчивые, горем ожидания ли скопленные, в лицо радостное, от меня ли радость та - не верю, не верю!
А ночью, себя не помня, в дверь Коли с эфашки колочусь.
- Открой гад, - на весь поселок ору, - ты моей жены с пизды мед слизывал.
Моргает Колька, растрепанный, как филин из окна свесился.
- Што?
- Падла!
Пытаюсь дотянуться, подпрыгиваю, в окно лезу, пока он мне в тыкву не саданет. А потом на лопухах до утра под их домом и так стыдно утром, так вязко. И домой не хочется, чудится, что все на меня смотрят, все ноги вытирают.
Вечером в кафе-шантан пойдешь, нашего поэта-пианиста послушать. Затянет парень – по инвалидности не смог дальнобойщиком стать, но романтику передает и так умеет за фибры души взять, что хоть сейчас помирай:
Когда ведет тебя дорога
Все дальше-дальше от невзгод
Ты забываешь о тревогах
Ты забываешь рой забот.

Как жизнь дорога исчезает
Высоковольтные столбы
Твои секунды отмеряют
Взамен домашней маяты.

«Домашней маяты», как это он понял и вроде не женат. Сижу, слушаю, слова переписываю:

А ты спешишь, спешишь добраться
До какого-то конца
Только вот конец тот братцы
У цветочного венца.

- Слушай, Шкалик (мы его Шкаликом зовем), как ты это понял, про домашнюю маяту-то?
- Из наблюдения, - смеется мою водочку попивая, а у самого голосок даже дрожит от удовольствия. Маленький такой, верткий, вроде ДЦП.
- Ты про другое песню напиши, - наливаю ему, охорашиваясь, - была у меня девка в дороге. Ох, девка – высший пилотаж. И шоколадный глаз, и в рот и классику, все давала. Только чего придумаю, как она меня опережает. Невозможное возможно, брат.
- А где ж ты ее подцепил?
- В мотеле. Как из Витебска выезжал. Так она со мной увязалась, влюбилась, видно.
Выпили. А мне все про домашнюю маяту строка покоя не дает.
- Я вот не верю, что меня она ждет, Маша моя.
- Конечно, не ждет, - криво поэт улыбается.
- Что?
- Конечно, ждет говорю, - и водочку в рот - запечатал. Да я слышал, что он сказал, и видел я, что он глаза спрятал. Не проведешь, наблюдатель.
В тот вечер в первый раз после приезда руку на жену поднял. Сам не понял, как случилось. Кричал, что не знаю, кровь ли у нее внутри. А она меня про витебский мед вдруг спросила:
- Захотела опять Кольке поднести! – парирую.
Она - в слезы.
- Что в дороге подцепил кого-то, да, Вань? Дон Жуан ты наш. Бей, чего смотришь!
Некрасиво это очень, и противно на душе. Лежал потом целый день на висюльки люстры медитировал, как они солнечные лучи преломляют. Вспоминать думал, как мы тут жить начали, переезд, хлопоты, Новый Год, а в голову другое лезет – та сайтинговая избушка, где с Анюченькой парились вертко-шатко, и так, и сяк, и наперекосяк, раскраснелись, жаром налились, а она меня все охаживала, крепкими путами к стене приковывала, умеючи да жестко, жестко да цепко тянула из меня жилы, ах и ох, пощади, Анюченька, вот знание сила где, дрожь по телу, искры из глаз, а она, птичка, щекочет уже перышком, переменилась вся, уж не хозяйка медной горы, а горлянкой стелется, так что века пройдут прежде, чем смогу я испустить сполна на нее дух свой. Повторится ли?
- Анюченька, Анюченька, - зову в ночи, и сам голос свой слышу. Змею алкают уста пересохшие. Вскакиваю. Рядом Маша – глаза закрыты. Делает вид, небось.
Всматриваюсь в ее лицо. Мягкий подбородок, опушка ресниц, губы подрагивают, кого скрываешь, занавес страстрей?
И представилась мне вдруг моя смерть. Венок придорожный. Звонок в службу «Крик». Сухой ответ диспетчера. Маша молча, строго опускает трубку, глядит в окно и мысль о Кольке, о свободе неожиданно прожигает ей мозг.
Оооой, свобода! Есть ли она в беге к любви, когда жаждет прилепиться человек к человеку. Или есть она в горделивом стоянии под пустыми небесами. Не знаю, не ведаю. Надеваю тельник, во дворе уже холодно, осень, закуриваю, оглядывая в последний раз неприютную почерневшую Сошку. Хмуро, в лад, пропускает через себя ветер ощетинившийся бор. Стоит бор, не стремясь безудержной головой нарушить горделивое свое равновесие. Стоит, молчит, насупился, и нам своим стоянием пример подает!

Не помню, сколько дров перевел, сколько папирос выкурил, бросая в рацию один и тот же клич:
- Слава, Слава на Фреде, отзовись. Слава на Фреде, голубоглазый высокий парень такой блондин, желтая куртка у него еще, если кто видел, помогите, ребят.
- Задолбал ты, слышь.
- Чо он те сделал?
- Он мне брат. Ищу брата, брата потерял.
А в потухших глазах, как разменная карта: Витебск, Могилев, Бобруйск, Смоленск, Брянск, Курск, Воронеж, Тамбов, Пенза, Ульяновск, Казань, Ижевск, Пермь, Тюмень, Омск, Томск, Красноярск, Иркутск, здравствуй, великое озеро Байкал, Улан-Удэ, Чита, Хабаровск, Владивосток, Якутск. Крутится по краям зрения барабан-Россия с нацарапанными на нем холмами и полями, городами и селами, и только матушка-дорога разметку меняет, да испаряется черным дымом холодный дизель.
А навстречу довольные и сытые катят МАЗы, КрАЗы, КамАЗы, Пыжики, Вовочки, Американцы. Вдруг опять замечаю уверенный жирный хряк Фрейтлайнер. Еще десятки верст крюка, пока нагонишь, к обочине прижмешь, да в дверь постучишься с родной фомкой под мышкой:
- Закурить не найдется, земель.
И не то лицо на тебя глянет, сверху вниз, хоть и тоже улыбчивое.
- Тэйк, тэйк-тэйк, презент.
Беру протянутые сигареты, нахохлился, недовольный таким подношением. А он уже и консервы какие-то достает, и воду.
Сижу потом в кабине, смотрю в зеркало и не узнаю себя - лицо черное, бородатое. А вокруг лес стоит голый уже. Вот и снег пошел. Где теперь мой край?
Снова тапку в пол, невод закидываю:
- Слава, Слава на Фреде, отзовись. Голубоглазый парень такой, может, кто видел?
- Ну, я видел, - усталый голос. - Зачем он тебе?

Трасса на Братск. Поле. На обочине два длинновоза, в лучах прожекторов поземка кружится. Слава трещит, выхлопом водочным меня травит, не остановить, через слово матюги, сопли глотает, за грудки прихватывает:
- Да где ж ты был-то? Я из Витебска, потом по всей России тебя искал. А здесь встал и все, не могу дальше сдвинуться, тоска заела, сейчас думаю, до ближайшего кювета и пусть загребут, хоть на всю жизнь, отдохну хоть…
- Она у тебя?
- Она, она, - смеется, - Она ж твоя головная, я ж даже в баню не ходил, вот дурак, а все потому что тебе поверил, - смеется, танцует, как маленький, - Анчутка она твоя, а не Анючка, анчутка банная, бля. Иди, забирай. Стой.
Останавливает, тихо, посерьезнел вдруг.
- А я дальше поеду. Вот, - достает мятую фотографию и тут уж моя очередь лепетать неведомое, да это ж тот сухумский пляж, и вроде как моя Машка на нем щерится, только помоложе.
- Откуда это у тебя?
- Любовь моя, - разглаживает карточку, ничего не слыша, целует, - Вернусь, стремиться стану - ночами темными, днями долгими, лишь о тебе думая.
А мне на него смотреть тошно. Оттолкнул, лезу в кабину, открываю: сидит возле руля, заначечка моя, ноги к груди прижала, подбородком в колени уперлась.
- Здравствуй, Анюча.
Улыбается мышка, визжит, на меня с налету напрыгивает, целует всего, чуть не облизывает.
- Что, Ванечка, понадобилась тебе твоя свобода.
- Понадобилась, - киваю.
- Вот от тебя и резиной уже пахнет, снова храбрым стал?
- Ага. Как ты-то тут без меня?
- Только о тебе и думала, - лукаво смеется безобразница. - Знала, что вернешься, как можно с одной бабой-то жизнь прожить?
- Нельзя Анюченька, расскажи мне лучше про нее да про Славика.
- А ты меня сначала к себе в дом забери.
- Прыгай, - говорю и ширинку расстегиваю.

Так и ездим мы с той поры. На пятидесятидевяти километрах в час по необъятной России. Неспешен наш ход, размерены и богаты впечатлениями остановки. Издалека увидеть можно, кто башкой вперед, а кто в каждом шаге жизнь проживая.