Интересный парень, этот Паша. Поест – за собой фиг уберет. Проездные талоны использованные – 30 штук насчитала, на полке в кухонном шкафу. Коллекционирует их, что ли? У меня знакомый был – почтовые конверты собирал с портретами академиков. Еще один – ножики, причем все ржавые и все одинаковые. Другая дама – ведьм. Всю квартиру облепили, на люстре – целый выводок болтается, а одна – выше человеческого роста, – в спальне. В общем, у каждого свои бзики, то есть интересы: ведьмы, лягушки там квакушки разные…
- Они тебе нужны? – спрашиваю.
- Нет, не нужны – говорит.
- А зачем собираешь?
- Ни зачем – говорит.
Взяла да и выбросила, раз «ни зачем». А в комнате у него – шнуры. Я нашу квартиру могу за 20 минут в порядок привести. Но как к Паше захожу – всё! Мука, а не мытье. Пока с этими шнурами размотаюсь – час, не меньше уйдет. Я к одному доктору хожу, математику. Там, на Менделеевской живет. У него дом – сверху до низу электроникой напичкан. Страшно этого не люблю. Я мою чисто. Не могу так: швырк-швырк, в каждый уголок залезу, по всем плинтусам пройдусь. А тут – куда ни сунься – везде провода. Обставил себя этими прибамбасами, а толку не видно. Если ты посуду неделю не моешь – так она неделю и проваляется грязная – хоть ты 4 посудомоечные машины поставь. Если на ковер накрошил, так эти крошки сами по себе не испарятся, будь у тебя пылесос хоть рассверхмощный. А любит он поесть перед телевизором, приляжет на бочок, и вот закидывает в рот попкорн или орешки. Экран – в пол стены… Мне это все равно, дело житейское, я просто к тому, что технологии - технологиями, а без обыкновенных домработниц все эти технологии – профанация одна. Я у Паши могла бы и не париться, сам бы за собой убирал, не маленький. Но только я видеть не могу, как он ходит и ножкой своей, хилой, все эти провода загребает. А Паша вообще какой-то безглазый – ничего под носом не видит. Ему не напомни, что постель надо бы поменять, так он год проспит, не почешется. Борщ сварю, спрашиваю – вкусно?
- Нормально - отвечает. У него все – нормально: хоть куриный бульон из кубиков, хоть солянка домашняя. Парень-то он неплохой… Лаура Ивановна так вообще до небес расписывала… Я не спорю. Только неживой он какой-то. Везде побывал (каждый год куда-нибудь ездит), столько всего повидал! А глаза тусклые. Из Индии приехал, я – с вопросами: на слонах катался?
- Катался, - отвечает
- Ну, как?
- Нормально, - говорит.
- А Тадж Махал видел?
- Видел…Ниче так, нормально, – опять.
Вот и все впечатления. Он и кино смотрит: не рассмеется никогда, не хмыкнет даже. Я сначала думала: это он со мной так, мол, нюха деревенская, че с ней… Но потом смотрю – нет, здесь – другое. Ему просто – по фигу. Ну, вот все буквально – по фигу. А кто около – я ли, Анджелина ли Джоли… ему равнобедренно. С отцом тоже, интересно… Ни тот – к этому, ни этот – к тому. Лаура Ивановна жива была, так еще как-то вместе приезжали, а умерла, Паша здесь стал жить – так и вовсе, будто не родные. Странно это как-то. Ну, да не мое это дело. Спасибо Лауре Ивановне, по углам не мыкаюсь. Успела перед смертью квартиру внукам завещать, а сыну, Володе, наказала, чтоб меня не гнал, поскольку Паше со мной легче. Володя завет материнский выполнил – не согнал, а относительно прописки – я не заикаюсь, все равно, рано или поздно, съехать придется. Живу – и слава Богу. В Москве можно жить, если здоровье позволяет. Мне пока – тьфу-тьфу, позволяет. Это с виду я не геркулес. А так, что касается работы – ничего не боюсь. Так что, живу… Тут с одним мужичком ехала…Все честь-честью: встретил, до дому своего довез. У него там ремонт был, жена сидит и плачет: ее грязь убивает. Я-то, если б убивала, взяла бы да убрала. А она вот плачет. Ну, словом, везет он меня к этой жене плачущей и про Нью-Йорк рассказывает. Нью-Йорк – это монстр. Но Москва, говорит, еще больший монстр, потому что Нью-Йорк хоть кровушку выкачивает, но и взамен дает, а Москва только выкачивает. Думал меня таким образом расположить, дескать, сочувствую вам, работницам ведра и тряпки. Мол, горбатитесь вы за гроши, а все гроши дядям и тетям отдаете, которые вам жилье сдают. Ну, мы эти арии слышали. А я думаю так: если тебя жаба душит, что у кого-то две московские квартиры, а у тебя – коврик в прихожей, да ты еще за этот коврик мясо с костей сдерешь – так и не едь. На обиженных воду возят. «У неимущего да отымется», что-то вроде того… Ну, я с тем мужичком спорить не стала, пусть себе… А так, если вдуматься: вся страна – монстр. А уж деревня… Она не то, что кровушку – она в дугу согнет! Это только в рекламе «хорошо иметь домик в деревне». В общем, на эту тему я распространяться не стала. Говорю себе: твое дело маленькое. Без твоего мнения Москва не обеднеет. Уж чего-чего, а мнений – у каждого по сотне за час. Сказала только, что это смотря кому чего надо от Москвы. А ему, видно, за жизнь хотелось. «А тебе, - говорит,- чего надо?» Ответила, что лишнего, мол, не возьму. А он: да ты хоть знаешь, что такое лишнее-то, ты, мол, как человек и не жила, откуда тебе знать – что лишнее, а что – нет. Так близко к сердцу принял. И давай опять про Америку. Прямо – земля обетованная! Я не спорю. А зачем? Вижу – сильно человек переживает, что не американец. А мне это, как Паше – по фигу. Потому что – да, не знаю лишнего. Вот, в жизни не курила ни разу. И не хочется. И ты мне хоть весь город щитами увесь с самыми распрекрасными моделями, - стильно, ну, там, еще как-то…гламурно-глянцево, так мне на это – тьфу десять раз. Может, в Америке люди «как люди» живут, а только я и в своем отечестве скотиной себя не чувствую.

Мою я квартиры у людей, стираю, глажу, готовлю – кому в чем нужда. Желающих – отбоя нет. У меня каждый день расписан, начиная с понедельника. Два раза только разлад вышел. Одна была. Все время по телефону говорила. Ногти красит, сидит на диване, ноги подвернула и голова на плече, на трубке. Накрасит ноготок – руку отведет, полюбуется, голова – на трубке. Потом по комнатам ходит, сушит ногти, а сама даже телефон не поправит, он уж, видно, к плечу намертво прирос. Ну, как-то я квартиру убрала, сказала ей, что все готово, ухожу.. Она из комнаты выглянула, – голова на плече, – крикнула: «Подождите минуту». Тут я вспомнила, что перчатки в ванной забыла, а мне они сегодня еще пригодятся. В ванную прошла, перчатки взяла, мимо комнаты ее иду и слышу, она там кому-то: «Не клади трубку, я сейчас девку-Палашку только отпущу». И – хи-хи …Рассчиталась со мной, я говорю: «Больше я к вам не приду». «В чем дело? Что случилось?» «Ничего особенного, но когда вы другую домработницу наймете – поосторожнее с эпитетами». «Да вы – что? Это же шутка была! Вы шуток не понимаете, что ли?» Улыбается, и улыбочка такая… не нравится мне эта улыбочка. «Шутки я ценю, но ваша слишком груба». «Скажите, какие мы щепетильные! Чужие унитазы моет да еще обращение, как с мадам ей подавай!» Я: « Я и свой унитаз, в отличие от вас, в чистоте держу». «Да я всю Москву обзвоню – вас из всех домов погонят!» «Уж потрудитесь, - говорю, - всё равно на трубке сутками висите, хоть не без пользы…» Тут она взбеленилась и совсем что-то неприличное понесла. Ну, я дожидаться не стала: все уж высказала, а ее не переслушаешь. Ушла. У меня так – если я в человеке чувствую гниль эту, высокомерие, то уж все: я вас не знаю. Вот как Авдотья Романовна у Достоевского: я, говорит, все могу простить, любые чудачества, только несправедливости не прощу.
Ну, и еще один случай был, с писателем. Говорил, прозаик. Но я не читала, не в курсе – что и как он пишет. Писатель, так писатель. Мне без разницы, хоть грузинский космонавт. Я своим делом занимаюсь, вы – своим. Квартира у этого писателя – как пещера доисторического человека. Вся в копоти, наскальные рисунки можно пальцем рисовать. Я у него три часа побуду – потом от меня целый день дымом табачным несет. Я как-то говорю: «Вы бы курили дома поменьше, Виктор Александрович. И вентиляция у вас плохая. И кашляете вы нехорошо». «М-да, м-да… только мне на площадку выходить лень». «А вы на балкон выходите. Все таки воздух». «Я бы выходил, только балкон у меня занят». «Ну, это мы решим». Разобрала я ему балкон: три мешка на мусорку вытащила. Ему понравилось. И стал он меня Дилси называть. Несколько раз назвал, я потом говорю: «Если мне лет сорок накинуть, да тюрбан на голову, тогда, верно, похожа буду». Тут он очочки с носа скидывает и так внимательно на меня смотрит. «А вы, - говорит, - интересный человек». «Да что ж тут интересного? Что домработница Фолкнера читала?» А я и в самом деле читала. Это все Лаура Ивановна. У нас так заведено было: после ужина я ее намою, по спинке похлопаю (массаж), укутаю, комнату проветрю, а потом громкие читки начинаются. Она плохо видела – катаракты, да и сидеть долго не могла с книгой, поэтому меня просила. Я так привыкла, не хуже диктора начитывала. А читали все, что она хотела: и Лескова ее любимого, и Платонова, ну и Фолкнера этого. А днем, бывало, я ей магнитофон включала, аудиокниги. Сделаю погромче, чтоб и мне слушать, а сама – обед готовлю, или с тряпкой ползаю – дела то всегда были. Сейчас как представлю все это – слезы наворачиваются, жалко мне Лауру Ивановну… А в следующий мой приход писатель говорит : «А вы и как женщина – очень интересны». Вот уж это оставьте! Я так и сказала: оставьте, ни вам, ни мне это ни к чему. Ну, он давай петь: что я себя в старухи записала, да я живой человек, да он ни за что не поверит, чтоб я холодная была. Прямо бред покатил! А сам щупленький, штаны на нем – все в пепле, коленочки пузырями, щечки бульками, шейка петушковая… – «люблю и плачу». Я Шергина вспомнила, ни с сего… «Стара ты корзина, могильна ты муха, сидела б, о смертном часе задумывалась»… Очень мы смеялись с Лаурой Ивановной … Ну, я смеюсь, а писатель обиделся. Говорит, что такие, как я, должны ему сами падать, что раньше, ни чета мне, телки (так и сказал – «телки») топились да вешались из-за него. Есть о чем вспомнить, значит. Просмеялась я, собралась и распрощалась с писателем.

Субботу-воскресенье я выходными сделала. Обычно к субботе много дел наворачивается. То окна мыть, то шторы гладить, то в шкафах порядок наводить…словом – домашний субботник. А воскресенье – себе самой посвящаю. Я не сижу. Как к Лауре Ивановне пришла жить – очень мне тогда хреново было. Бабуля лежачая, от нее – никуда. Завтрак, обед… все процедуры по часам, каждый день. А плата – жилье, само собой – вместе с ней. Дни за днями… Как то на себя в зеркало посмотрела: «Боже мой!» А ведь мне и тридцати нет! Желтая, лицо злое, глаза несчастные. Э-э-э, думаю, ты в этой богадельне и сама старухой становишься. Давай-ка, девушка, чего-нибудь делай. Ну, и пошла я по Москве гулять. Отпрошусь на часик-другой, похожу, подышу, среди людей потолкаюсь. Радость нагуливала, как собака. А потом стала и воскресенье отпрашивать. Воскресенье было у Лауры Ивановны приемным днём. Кто-нибудь к ней приходил. А то и несколько визитов за день. Часто подруга приезжала, Ниной Михайловной зовут. Ну, пока они там трёкают, молодость вспоминают, я – в отгул. Сначала, конечно, по самым известным местам прошлась. На ВДНХ съездила, на Воробьевы горы, в Ботанический сад… Лауре Ивановне рассказываю: где побывала, что повидала. А она историк, 40 лет в МАДИ преподавала, хмыкает так многозначительно. Я понимаю – что хмыкает. Над провинциальностью моей…ну, куда еще ходят «Москву смотреть». На Красную площадь – у Храма Василия Блаженного фотографироваться, в Третьяковку да в Зоопарк. Да мне не обидно. Что правда, то правда. А москвичи за границу ездят, в Италию, скажем, где они фотографируются? На фоне развалин Колизея да фонтана Треви. Так что, у каждого свои пирамиды египетские. Что обижаться-то? Стала она меня образовывать. Книгу достали «Улицы старой Москвы», с фотографиями. Про Якиманку она мне, Кузнецкий Мост, Басманную. Про Китай-город, как сжигали его, как они, историки, все о названии спорят – откуда пошло. Так разойдется – и есть не просит. Порой, просидим с ней, спохватимся, а за окном стемнело, пора мыться да спать укладываться. А как воскресенье, так я уж с маршрутным листом Лауры Ивановны хожу, с ее инструкциями. Когда она умерла, я эту привычку не оставила, да и все равно – что в воскресенье делать? Раньше у меня подруга была, Таня, из наших тоже, понаехавших. Она ко мне приезжала поболтать о своем, девическом. А после смерти Лауры Ивановны, смотрю, Таня как-то косит, то есть что-то все выговаривает: и квартира у тебя бесплатная, и сама ты себе хозяйка, и то, и это… Ничего я Тане объяснять не стала: и что «коммуналку» я полностью оплачиваю, и что «сама себе хозяйка» я после четырех лет неотлучки от Лауры Ивановны стала, и про «то», и про «это». Нет… уж если человек завидует, тут ничем не угодишь, разве что лечь и закопаться до смерти. Закапываться я сильно против, так что решила без Тани, живой пожить. Да мне, честно говоря, и некогда. В будние дни – я с утра до вечера на работе, иногда по 3-4 хаты бывает, ну, это если кому-то срочно надо, авралы случаются. А так – стабильно – часов до 8, домой к 10-ти приползаю. Так что все эти хиханьки мне как-то… как козе баян.

Вот и зима прошла. Лауре Ивановне годовщина третья близится. Я нет-нет наведываюсь к ней, прибраться там, поправить, цветочки свежие положить… Думаю: надо в выходные съездить, после зимы всегда мусору много, да хочется земляники посадить, рассаду сама вырастила. Люблю, когда земляника… детство вспоминается, у нас на севере ее не садят – сама растет. Мно-о-го! У Цветаевой есть: «Кладбищенской земляники крупнее и слаще нет». Это точно. Говорят, нельзя кладбищенскую землянику есть. Почему нельзя? Чушь! Но я не для еды хочу посадить, просто нравится. Красивая ягодка, веселая. Лауре Ивановне. Пашу зову. Не то, чтобы он бесчувственный был совсем, просто, я уже говорила – дохляк какой-то. Все его торкать надо. Вроде так-то не ерепенится, делает, что попрошу, но без энтузиазма. Мне порой кажется, скажи ему – Паш, через час – конец света, он даже не удивится. Спросил только – во сколько? Я знаю – рано он не встанет, хоть камни с неба. «В 11 разбужу, в 12 выйдем». «Окей» - говорит. Ну, это значит, я к 11 часам должна все собрать и приготовить, он ведь не задумается: что взять надо, что там вообще делать придется. Такой уж. Кому достанется сокровище?

В воскресенье поехали. Денек выдался! Самое оно для кладбищенского гулянья.
Смотрю, Наталья Федоровна уж сидит у своего. Я с ней года полтора назад познакомилась. Тоже – экземпляр. Как ни приду – всегда ее там застаю. Сидит на лавочке, напротив памятника, сама, как памятник. Сидит прямо так, осаночка, однако, и ножки всегда скрестит под скамеечкой, и ручки в перчаточках на коленях – замочком. Да… серьезная такая дамочка, от нее за версту – именем-отчеством несет и фамилией титулованной. Я мимо проходила, посмотрела – по ком она так изваянно горюет. «Сидор Егорович Половицын». Стало быть, мадам Половицына. А я думала – Болконская. Как-то она сама подошла ко мне: видит, я носовым платком руки вытираю (забыла воды взять), протягивает мне салфетки влажные. Ну, вопросы там всякие. Так и познакомились. Дочь у нее в Лос-Анджелесе живет, за еврея вышла, сама еврейкой стала, гиюр прошла. Что такое гиюр – это мне хорошо известно. Я к одной девушке ходила, герке, так она себя называла. Мама родная! Это какие надо муки добровольные на себя принять, чтоб иудеем стать! По мне так легче два института одновременно закончить, хотя для меня и один-то – мечта запредельная! «Сильно, видно, она его полюбила», - говорю. «Нет, - Наталья Федоровна отвечает, - Ей сильно туда хотелось». Так она это «туда» сказала! Думаю – да-а, материнского благословления девочка не дождалась.
- Вот, - показывает она на могилу – Ее вина. Из-за нее отца не стало! – и – ни сморканья там в платочек, ни вздоха бабьего. Будто приговор повторяет: будто раз уж осудила, никаких апелляций не приняла. К своему Сидору Егоровичу она каждые субботу-воскресенье ездит 12 лет. Исключая, конечно, дни торнадо и землетрясений. Железная тётка. Если дочка хоть четверть ее характера взяла – так она, коль понадобилось, доказала бы, что ребе Шнеерсон – ее прадед. Вот мы с Натальей Федоровной с тех пор так церемонно и раскланиваемся. Иногда я ей помогу что-нибудь сделать…человек старый, хоть и держит марку, а видно, что тяжело.
Мы с Пашой вдвоем быстро управились. Сидим на лавочке, помалкиваем о своём. Солнышко, птицы вовсю гомонят. Вдруг Пашка меня за рукав дергает. «Чего это она?» - и на Наталью Федоровну показывает. Ах ты, Боже мой! Наталья Федоровна, смотрю, на скамейку неловко так завалилась – того гляди на землю съедет. Я - к ней. Губы белые, в лице – ни кровинки, глаза…видела я такие глаза…с такими глазами умирают, не приходя в сознание. «Вызывай, - кричу, - «скорую»! Приступ сердечный! Да беги в сторожку, людей зови, пусть че-нито захватят, одеяло какое, на чем нести!» Ору Паше, а сама думаю – «только б она у меня на руках не умерла». Паша (молодец оказался!) людей нашел, мужики, 6 человек, аккуратненько так старуху перетащили, благо сухонькая она, а то ведь по кладбищу тащить – что бреднем по лесу…. «Скорая» приехала, как водится, брать не хочет. Была бы дома – фиг бы взяли, укол бы всадили – и будьте любезны! Но тут кладбищенские работники взвились: нам, говорят, со своими покойниками работы под завязку, еще не хватало, чтоб тут бесхозный жмурик валялся! Короче – взяла «скорая» Наталью Федоровну. Мне пришлось ехать. А как ещё? Привезли в каширскую поликлинику. Я обрадовалась – думаю, сейчас Наталью Федоровну в реанимацию заберут и меня подобру-поздорову отпустят. Как бы не так! Нас бросили на каталке в коридоре и забыли. Народу вокруг, все бегают, деловитые такие, снуют, на нас – ноль эмоций. Наталья Федоровна по дороге еще в сознание пришла, но сказать ничего не может. Лежит, шелестит чего-то, голову пытается от каталки отодрать. Я, что было, куртку свою, сумку, под затылок подпихнула – успокоилась вроде. Давай искать кого-нибудь. Сестрам в приемной кричу, что, человек умирает, врача надо. Те: «Врач сейчас у больного, подождите». Я опять: «Один у вас, что ли, врач на всю больницу?» Короче – расшумелась. Врач пришел: - Это вас с кладбища привезли?
- Нас.
- А вы кем больной доводитесь?
- Никем вообще-то. Соседкой по могиле, - говорю.
Ну, задал пару вопросов, я рассказала что знала, что видела. Он Наталью Федоровну осматривать не стал, даже давление не измерил, опять в приемную, там че-то – гу-гу-гу с сестрами, одна из них выбежала, давай паспорт, полис спрашивать. Я в сумочке Натальи Федоровны паспорт нашла, пенсионное удостоверение и талон на льготный проезд.
- Надо обязательно полис! Как мы вас без полиса оформлять будем?
- Да вы в своем уме, девушка? Она умереть каждую минуту может, а вы развели волокиту!
И тут я вспомнила! Подруга ко мне приезжала, ее в Союз журналистов приняли только-только, она этой книжечкой трясла-трясла и забыла. Так и уехала без нее. Я ей прислать все собираюсь, вот в сумке и таскаю. Ну, солидности напустила, книжечку достала. Ничего так, книжечка, пухленькая, а на корочке – ПРЕССА золотыми буквами. Эту-то золотую ПРЕССУ я прямо в нос медсестре и сунула.
- Девушка, я – редактор отдела по связям с общественностью газеты «Московский комсомолец». Если вы сейчас же не займетесь больной Половицыной, завтра же о ваших порядках узнает вся Москва! А уже сегодня сюда придут фоторепортеры и, будьте уверены, без вашего портрета не обойдется» – и мобильник достаю и даже вид делаю, что номер набираю.
- Что вы в самом деле! Вашу больную сейчас госпитализируют в отделение, там уже готовят место, с минуты на минуту придут санитары и отвезут!
Сама – швырк в кабинет, слышу, названивает кому-то, голос – тревожный. И правда, через две минуты пришли мужики-санитары, подушку, одеяло, между прочим, притащили. И – вперед! Ну, слава Богу! Сейчас поднимемся в бесшумном лифте и плавно проплывем по белым коридорам кардиологического отделения, прямо в светлые палаты…Я едва поспеваю за ними. Один, длинный, на ходу жует и колбасой с чесноком от него за версту несет. Я кричу : «Осторожнее! Вы ее трясете!» А у него лицо – кирпич-кирпичом, ничего в нем не дрогнет. Жует только без конца…колбаса, что ли, жилистая попалась? А бежим мы по каким-то страшным катакомбам, стены бетонные и лампочки тусклые висят, прямо – подвалы Любянки. Рука одна у Натальи Федоровны свесилась, и вот по стене бетонной шварк-шварк. «Вы, что! – опять кричу, - не видите? Она всю руку ободрала! Стойте!»
Другой санитар, тот намного старше длинного, как-то почеловечнее оказался. Руку поправил, одеяло подоткнул…дальше понеслись. Мне показалось, я по этому бетонному лабиринту целый час бежала. Выехали к лифту. Тоже – страшный, как ворота в преисподнюю. Все какое-то ржавое, облупленное, решетки – реквизит для исторического фильма…И воняет же там! Какой-то затхлостью, ветошью ли, мышами ли? Не знаю…только я бы тут с ума сошла! Наконец, мы оказались в своем корпусе (оказывается, я действительно под землей чуть ли не 2 километра пробежала!) Тут уж дело лучше пошло. Врач (Елена Ивановна зовут) сразу пришла, сестрички с капельницами, со шприцами забегали, короче – полезная суета. Я медсестру спросила нужна ли я здесь еще.
- Нет, здесь о ней позаботятся. Можете идти. Кстати, надо ваши данные записать – вдруг что-то сообщить понадобиться. Как вас зовут?
- Лобанова.

Лобанова – это не фамилия, а имя уже. На самом деле меня назвали дурацким именем, даже произносить его не хочу. Дурацкое. Поэтому фамилия стала моим именем. Лаура Ивановна меня звала Лобусей, а иногда – Дусей. Все лучше, чем мое настоящее имя. Думаю, вот некоторые, сами с нормальными именами живут: Нина там, Надя, Галя, а ребенка как наградят какой-нибудь марионеллой! Шапито! Мама тоже…не знаю, о чем думала… от самой муж, то есть папашка мой, сбежал – красоты не хватило… да и папашка, тот еще красавец, видела я их свадебную фотографию, не портрет – дружеский шарж… а я, значит, афродитой должна была родиться…придумала! Ладно, хоть фамилия подходящая, а то ведь тоже бывает…

Надо же! Паша позвонил! Спросил, где я и как вообще. Я сказала – где, я сказала – как. А Паша ответил: «Нормально, живая, значит. Давай уже, греби веслами, а то я тут осунулся от голода. И вообще, Лобанова, завязывай с этой благотворительностью, тебя на всех старух все равно не хватит, а завтра, между прочим, на работу…». Так Паша ответил. Ну, это я, конечно, присочинила, поскольку Паша подряд 10 слов ни разу не сказал еще. Не многословен, знаете ли. Так что на самом деле я услышала «Окей» - и все. Тем не менее – приятно. Поинтересовался в кои-то веки. У нас ведь как: стоит двери за мной захлопнуться, и я начисто стираюсь из пашиной памяти. До очередной материализации. И хоть ты в полночь на четвереньках приползи – он даже голову от компьютера не повернет. Спросит только через затылок: «Лобанова, - ты?» Честно говоря, я тоже – как только выхожу из квартиры – забываю о нем. Хотя, нет, иногда думаю. Мне кажется, это Лаура Ивановна как-то там передала, каким-то таким потусторонним способом. Вместе со своей ортопедической кроватью она мне оставила и это – помимо воли думать о Паше. Любила она его сильно. Я думаю, она любила его больше всех на свете!
А дальше – еще интереснее. К проходной больничной подхожу – сидит на скамейке, в книгу уткнулся. Меня увидел: – Я машинку сейчас возьму, поехали -, говорит. Ах, как кстати. Устала, как Каштанка и мечтаю о кусочке столярного клея. Паша в сумке пошуршал, пакет протянул макдональдский. «На, перекуси. Целый день ведь голодная!» Слов нет! Нет, определенно сегодня «кто-то в лесе сдох!».
Приезжаем. Я сразу на кухню, кастрюлями бренчать, холодильником хлопать. Паша, понятно, тоже не отказывается, он ведь без меня ничего не разогреет даже. Ему легче в кафешку сбегать, бутерброд закинуть, чем что-то там налить и на плиту поставить.
- Лобанова, а тебе сколько лет?- вдруг спрашивает.
- Тридцать четыре. А – что?
- Нормально – тридцать четыре.
- Нормально. Дальше.
- Ты меня всего на 5 лет старше.
- Ты жениться на мне, что ли, собрался?
- Да.
Я, как обычно в таких случаях бывает, подавилась. Естественная реакция. Во-первых, мне всего один раз в жизни предложение делали, как-то я не успела привыкнуть. Во-вторых, Паша и шутки – это примерно, как валенки и декольте. А в-третьих – вообще, чего это он жениться надумал?
- Паша, ты чего? Может тебя цеце укусила (он как раз из Африки приехал)?.
- Я – серьезно, Лобанова. Давай поженимся. Чем быстрей – тем лучше.
- А куда торопишься? Я ведь все равно старше, чем на 5 лет, тебя не стану…
Согласна, шутки у меня деревянные. Тут одеревенеешь! Но у Паши – вообще никаких. Сидит, смотрит на меня как грач, носатый, черный (они все такие, Васюкины) и рассольник при этом хлебать не забывает.
- Ты, Лобанова, подумай сегодня, а завтра мне скажешь. Идет?
А я терпеть не могу, когда кто-то мне приказывает и условия ставит. Короче, разозлилась нешуточно.
- А с какой стати, Паша, я вообще об этом задумываться должна? Может, ты меня любишь? Может, вожделеешь? Или может, «на безрыбье и рак – рыба»?
Нога у него сухая. С рождения. Он, ясное дело, хромает, но не так, чтоб с костылем. Ну, странная немного походка, ну, не прыгун с шестом! Большое дело! У меня одноклассник был, Гошка, так у того вообще протез. И – что? Сколько его помню – всегда: то «нет повести печальнее на свете», то – приключенческий роман. Не скучал Гошак. А этот… мухи дохнут с тоски. Я сначала думала – вот появится девушка, очнется от спячки. А он… видишь, чего придумал: жизнь не состоялась, зато Лобанова под рукой. Я таких за мужиков не считаю. Сами не живут, но им надо с комфортом маяться, чтоб рядом кому-то еще мертвее было, одни они не могут. Но мне, знаете ли, как-то не улыбается вечной сиделкой быть, от чьих-то там прихотей и капризов зависеть. В общем, я сдерживаться не стала и все это прямо высказала.
Паша, пока я говорила, рассольник доел, котлету с макаронами. Лоханку свою с кофе взял и потопал к компьютеру. Потопал, но у дверей затормозил и так, спиной:
- Лобанова, ты все таки подумай. С отцом разговор был. Катя хочет сюда приехать, им деньги нужны, квартиру будут сдавать. Короче, отец просил передать, чтоб ты манатки собирала…
А-а. Вот как.
- Когда приедут?
- Как только жильцов найдут, поэтому ты поскорей думай.
Ясно. Ах, Лаура Ивановна… старая ты дура. Хотела внукам угодить, а того не просчитала, что они из-за этой квартиры перегрызуться в смерть. Я и то удивлялась, что Катя до сих пор прав на квартиру не предъявляет. Потом решила, - ждет когда сын подрастет, разменяются с Пашей (вместе жить они ни за что не будут!), и сыну однушка будет…а Паша…Паше какая-нибудь халупа достанется. Катя эта, хоть и сестра родная, а с братом церемониться не станет. Она вообще ни с кем не церемонится. Паша, видимо, полные штаны наложил, когда узнал, что Катя с семейством сюда вселяется. Представляю, какой содом будет! Характер у Кати – оторви да брось. Вот насколько Паша тихий – настолько Катя наоборот. Цунами. Но самое страшное, очень она власть любит, чтоб все - по струнке. Домашние, соседи, консьержка, уборщица, дворник-таджик – всех она построила, а если кто-то вякнет, Катя, во- первых, сама от семи собак отлается, а во-вторых, сразу милицию зовет, поскольку ее Давид (муж) самый что ни на есть махровый мент.
В общем, спать я легла без настроения. Да какое там – спать! А завтра – чуть свет – на автобус, а там – давка, в метро- давка, потом – ведра, тряпки, все по-быстрому, потом – на Краснопресненскую, там еще старуха – ей супчик овощной, салатик фруктовый, влажная уборка, и «будьте добры, захватите мусор в контейнер», и «если не затруднит, развесьте белье, оно – в машинке», и «пожалуйста, вымойте судно у Марсика, мне кажется, от него запах»… Кстати, о старухах. Наталья Федоровна. Как она там? Надо съездить, узнать. Да привезти ведь что-то надо. Может, кто-то есть из родных, пусть навестят. А Катя…А Паша…какое все таки гадство! Опять искать жилье, переезд…повезет-не повезет, с хозяйкой (хозяином) – какой попадется, без хозяйки (хозяина) – убиться –не расплатиться… С компаньонкой? Господи, помилуй! Мне б еще лет 10 продержаться! Я уже на ¼ домика накопила. Хороший домик. Недалеко от города. Огородик маленький, яблони, сливы…река рядом… Мне много не надо. Только домик! Свой! Печка, чтоб тепло. Яблоками сушеными пахнет. А на стене – фотографии в рамке. Как у бабушки. Старые фотографии. Бабушка молодая. Прадед в военной форме в белой ушанке со звездочкой. Дед Митя в платьице на стуле, ноги толстые в растопырку, один чулок съехал. Лида – красавица. Очень красивая сестра у бабушки! В магазине работала – приходили из других деревень на нее смотреть. Обязательно такие фотографии в рамке повешу. Обязательно! И кошку заведу, деревенскую, зеленую, некрасивую как я, неласковую, умную-преумную! И Тузика, дворнягу. Хвост колечком, нос кожаный, мокрый, чихает смешно… А телевизор мне не нужен. Я книжки люблю. И еще…

Утром быстро-быстро. Понедельник – день напряженный. Далеко ехать, во-первых, во-вторых, квартира тяжелая, у молодоженов. Там после выходных всегда бурелом, будто они соревнования устраивают – кто поинтереснее квартиру захламить придумает. Прямо жалко вещей! Покрывало шикарное в спальне! На нем – пепел, пятна от пива, и носок мужской, и носочек сморщенный женский, и замусоленный мячик-пищалка, и посреди этого безобразия – великолепный Ап, мраморный дог. Хороший мальчик, добрый, но такой обалдуй!
Паше я записку оставила, чтоб мое объявление «ищу квартиру» в инете вывесил, хотела приписать, что замуж за него не пойду, да, думаю, лишнее это, и так поймет, не дурак. Кофейку хлопнула, бутерброд на ходу дожевала, сумку, котомку с причиндалами под мышку – вперед! Нас утро встречает прохладой! Дождь и ветер – зонт выворачивает. На остановке уже народ. Это самые сознательные или самые подчиненные, кому отговорка «в пробке простоял» не помогает. Вот сейчас подойти и крикнуть: люди! меня из дому выгоняют! я в горящую избу… коня на скаку… я вас, как родных… вам ведь даже в страшном сне не присниться, что у вас ни кола…пусть хоть кошма, да все в своем углу… а человеку деваться некуда… хорошему, аккуратному, скромному, работящему! люди!
В автобус затолкалась, прикинула…если хорошо доеду – через 2 часа на месте. Уборка…если на четвертой скорости работать – 3 часа займет. Это будет час дня. У бабки буду пол-третьего. Плюс еще часа 2 (от нее быстро не уйдешь). Это – около пяти. До Каширки доехать – еще полтора часа…Там прием посетителей до семи. Надо час сократить. Так…хату – на полчаса и бабку на полчаса. Тогда нормально. Успею в магазин забежать, че-нито Наталье Федоровне…щетку зубную, мыло…мелочевку всякую.
Телефон заблямкал. Молодожены мои.
- Лобанова, вы едете?
- Через полтора часа буду.
- Хорошо. Мы беспокоились…
Что беспокоится? Но сама виновата, приучила. Каждое утро звоню и сообщаю, что выезжаю. А то…всякое ведь бывает. Некоторые есть – уедут и не предупредят, или им в постели поваляться хочется под видом ОРЗ, а тут я с пылесосом. В общем – сообщаю. А сегодня – забыла. В мыслях запуталась.
Приехала. Анна с Апиком около дома гуляют. Ждут. А хороши! Анна. И как только такие получаются? Вот нравится она мне! Нет в ней этой бабской мелочности. И пахнет она всегда хорошо… Анна Апика мне передала, сумочку подхватила, в «Ситроен» голубенький плюхнулась и плавно отчалила. На службу. Служба, видите ли, у нее. Да я бы таких близко к службам не подпускала. Представляю, сколько языков об нее обтесано, сколько глаз отмозолено!
Уйди, мальчик. Сегодня мне не до нежностей. Ты, конечно, золото-парень, и лицо у тебя хорошее, и язык теплый, но давай мы в следующий раз пообщаемся по-человечески, без никого, я тебе свое расскажу, ты мне – свое, за рюмкой чаю на кухне… Ма-мма моя! Они, что – нарочно?
- Лобанова, у нас вчера вечеринка была, насорили немножко ребята, вы уж извините… (это она мне напоследок сказала).
Насорили! Они это так называют. Насвинничали! Засрали! Ухайдакали! Короче, Аполлон, марш в спальню – и – ни гу-гу! И все равно ты пылесоса боишься, так что дуй на шикарное покрывало в грязных сапогах – оно и так все в пятнах, и не смотри на меня глазами скорбящей Богоматери… Пол первого должна – кровь из носу – закончить. Начинаю всегда с кухни. Авгиевы конюшни! Человек 20 отдыхали, не меньше. Батарея бутылок из-под пива. «Русский стандарт» - это для традиционалов, «Виски» - это для выпендрежников, «Совиньон» - это для девочек, что-то в тяжелых черных бутылях… – в мешок. Ого! Кг 10, не меньше!. Еще пару мешков всякого добра наберется…коробки из-под пиццы, соки-воды, шкурки-окурки…бяка всякая…за один раз не вынести, придется возвращаться… 25-й этаж… долго. В мусоропровод – раз 5, не меньше надо сбегать. Ладно, пока это все уберу, там посмотрим. Нет, поражаюсь Анне! Как после такого дринька умудряться выглядеть, будто в 21.00 выпила кефиру, прослушала сказку и заснула сном младени!
Апика вымыть. Ап! В ванную! Где твоя мочалка? Опять в спальню утащил? Ладно, сойдет и так, и без мочалки хорош. Стой, куда ты, с мокрыми лапами, наследишь! Молодец! Давай на кухню, я тебе там ням-ням приготовила. Ни хилое ням-ням, Роял Канин… Все-все… не мешай! Знаю – ты благодарен и благороден – это, конечно, плюс, но минус то, что мне не до реверансов и вообще, Аполлон, мы с тобой представители разных социальных слоев, так что веди себя достойно, а то схлопочешь веником по заду, как последний простолюдин. Апова мочалка. Под кроватью, а где ж ей еще быть? В пыли и засохших слюнях. Ап! У тебя – что? Игрушек мало? Что ты к этой мочалке привязался? В мусор! Уйди, помойный пес, Тузик! На вот мячик, играй.
Около 12-ти. Осталась прихожая. Ну, это мы в два счета! Не обязательно все до блеска вылизывать. Не сегодня. Ну, Ап! Пока! Не плачь, дружище, уж в следующий раз я с тобой отведу душу. Мешки у мусоропровода оставлю. Уж извините, господа хорошие, мне одних бутылок до контейнера дотащить – пупок развяжется!
В темпе, Лобанова, в темпе! Не рассуждай, звони, пока до метро не добежала.
- Елена Сергеевна, здравствуйте!
- Ах, деточка, как хорошо, что вы позвонили. А я вас жду с самого утра, ну, что ж вы не едете?
Каждый раз одна и та же песня.
- Знаете, меня страшно тошнит. Я со вчерашнего дня ничего не ем. Приезжал Коля с Машей… привезли мне каких-то пельменей, Маша напекла оладий, а у меня от них изжога. И не скажешь – не пеки. Ведь прекрасно знают, что мне этого нельзя. И…
- Я у вас буду через полтора часа. Ждите.
- Что ж так долго? Я…
- Елена Сергеевна, я в метро, вас не слышно.
Отбой. Вечно – слеза в голосе, и мука во взоре. Стоит, за стеночку придерживается, а уж как гулять собирается – индийское кино! Плач и рыдания! Ничего… однажды у нее червонец из кошелька вылетел – так за ним кинулась, рысак! Бедная Маша! Невестка ее… У Елены Сергеевны я бываю 3 раза в неделю, по 2-3 часа. Вот есть же люди, которые так мочалить умеют, что ноги подкашиваются. Я запланировала: до конца месяца к ней поезжу и хватит. Надо себя поберечь. Это – дырища, прорва, глотает не жуя.
Господи! Опять! "Скорая" у подъезда, точно – к Елене Сергеевне. Сейчас будет представление по всем законам классической трагедии.
- Лобанова! Ну, наконец-то! (нетерпеливо, сама себе – вслух).
- А это моя помощница, Лоба-а-анова. (сладко, врачу).
- Деточка, вы же знаете, со мной может всякое случиться, можно было и поторопиться (горестно-беспомощно, мне).
- Объясните ей, пожалуйста, я ведь сейчас не очень хорошо понимаю (просительно-беспомощно, врачу).
- Вот, рецепт на лекарства, нужно купить в аптеке и дать, как написано в инструкции. Да, собственно… мята перечная помогает. Вот и дайте ей отвар. Сегодня лучше ничего не есть, разве что – вечером, немного. Перед едой – таблетку "Мезима". Если будет хуже – вызывайте. До свидания.
Врач ушла.
- Нет, вы видели (с обещанием на слезную тираду)? 10 минут и весь прием! И это специалисты медицины! Да как только…
- Елена Сергеевна, давайте я в аптеку схожу, вам ведь нужно лекарства принять.
- Да-да, деточка, побыстрее, пожалуйста, не задерживайтесь (деловито).
Через 15 минут.
- Лобанова, ну что вы возитесь (капризно)?
- Отвар должен 20 минут постоять, завариться. Да и горячий он, вы его все равно не выпьете.
- Ну принесите сюда. Я буду пробовать.(горестно)
- Хорошо. Что вам приготовить на вечер?
- Ближе к вечеру и приготовите. Что-нибудь легкое. (снова капризно)
- Нет, Елена Сергеевна. Я вам приготовлю сейчас, а вечером вы сами покушаете. Через час мне нужно уйти.
- Как – уйти? Лобанова, вы оставляете меня в таком состоянии?! (горестно и возмущенно)
- Я позвоню Маше, чтоб она к вам приехала.
- Но она же ничего не умеет, Лобанова!!! (стон)
Потом снова – стон ("о-о-о"!), слезы ("я старый, одинокий человек"), жалоба ("неужели я не заслужила хоть капельку сочувствия и внимания?") упреки ("если бы вы перенесли хоть четверть того, что и перенесла!"), безропотность, смирение, кротость ("хорошо, идите, Лобанова. Я уже привыкла справляться одна. Как-нибудь…как-нибудь"), и наконец – новый каприз ("Налейте суп в белую тарелочку и поставьте в микроволновку. Я поем сейчас, пока вы здесь. Лучше поголодать вечером. Да приготовьте зеленого чаю и бутерброд с сыром. Да не батон, Лобанова, сухарик, сухарик!")....

Я иду. Я бегу. Ветер, ветер… Кругом – ветер. Дуй, дуй, сдирай эту тошнотворную пленку. Обволокла, облепила.
-Стой, Лобанова! Стой! Ты знаешь – зачем тебе Елена Сергеевна?
-Она мне не нужна.
- Вот! Позвони ей и скажи, что больше – НИ ОДНОЙ МИНУТЫ! НИКОГДА!
- Но я же обещала – до конца месяца…
- Лобанова, ты не победишь ее. Она ест все самое лучшее, оставляет требуху, рыхлую, дряблую. Ты хочешь позеленеть от злости и раздражения? Тогда вперед! Елена Сергеевна – лучший способ, чтоб превратиться в сварливую сволочь.
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
Блям-блям-блям… Мобильный. Паша вспомнил обо мне.
- Лобанова, можешь говорить?
- Могу. Давай.
- Ты когда вернешься?
- Часов в 8 -9. Как получится.
- Катя приезжала. Ты что решила?
- А ты записку мою не видел? Я на холодильнике оставила.
- Нет… внимания не обратил.
- Я просила, чтоб ты мое объявление в инете повесил. Я жилье ищу.
- А… понятно.

Так, сколько там натикало? Пол-шестого! Ого! Я – молодец. Пока все по графику.
Блям-блям-блям.
-Лобанова, я это… Кате сказал, что ты – моя жена и отсюда никуда не поедешь. Размениваться будем.
- Ты погорячился, Паш. Я не хочу за тебя замуж. У меня вообще другие планы на жизнь.
- Я знаю, Лобанова. Ты думаешь, я – из-за Катьки? Нет, я – из-за бабки Лауры. Ты же любила ее, Лобанова! Любила?
- Паш, мне некогда. Давай, вечером поговорим. Но объявление мое все равно – повесь.
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,

- А я была уверена, что вы придете. Здравствуйте, Лобанова.
Голос слабый, еле слышно. Но улыбается. Губы – полоски белой кожи.
- Ну, сегодня вы – красавица! Ожили!
- Ожила. Врач сказала – пронесло, оклемаюсь… Спасибо вам, Лобанова.
Смотрит перед собой. Серьезная.
- Вот, что, Лобанова. Вы ведь – не москвичка… живете на съемной квартире.
- А мне после больницы помощница нужна будет. Места хватит. Переезжайте-ка ко мне, Лобанова. Сколько доведется вместе жить… думаю – не очень долго. Сидор Егорович стал каждую ночь сниться. Все вздыхает: "Скучно мне, Наташа, скучно без тебя", - говорит.
- Но у вас же- дочь!
- Я ее не знаю. Она нас предала.
- Ну, Наталья Федоровна, не одна она такая… изменница. У вас, наверное, и внуки уже есть?
- Внуки…
Она усмехнулась так, как будто я предложила ей станцевать польку-бабочку.
- Которые не знают русского языка, которые носят пейсы и справляют шаббат?
- Ну и что… они же – родные! Другие вон вообще замуж за негров выходят, и ничего… Да она, может, и рада бы к вам, да боится!
- Еще бы! Она мой характер знает. Как ее теперь зовут! Ципора! Ципора Рохлин! А отец ее назвал в честь своей матери, Ларисы Половицыной, коммунистки, погибшей за Родину.
Ну, сейчас начнется… приступ праведного гнева пламенной патриотки.
Нет, не началось.
- Лобанова. Сумка у меня в тумбочке. Там – ключи от квартиры. Поезжайте туда.
- Наталья Федоровна, я к вам, конечно, буду приходить, помогать, все, что вам понадобится, я сделаю. Но жить… вы подумайте.
- Время было. Не вчера я это решила. Одна я. Думала найти кого-то, доброго человека. Я умею быть благодарной, уж не сомневайтесь, Лобанова.
- Ну, хорошо, вы поправляйтесь, главное. А выпишут – решим, как быть. А сейчас скажите, где там у вас что. Нужен полис, ну и из одежды кое-что привезти…
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,

Ишь ты! Как все завертелось то! Нет, дочь, обязательно надо найти. Не ровен час… умрет Наталья Федоровна. Этим я завтра займусь. Завтра как раз на Менделеевскую, к доктору-математику. У него связи в еврейской общине. Спрошу – как быть. Найдут! Это чтоб еврей еврея не нашел? Такого не бывает. Найдем!
Ветер к вечеру затих. Даже солнечно стало. Но прохладно. Автобус. Пустой почти. Ехать недалеко. Можно и пешком добежать. Но раз автобус и раз пустой, чего ж не доехать, не отдохнуть 15 минут. Устала. На остановке ввалилась толпа. 25 японцев. Ощущение – будто попала на другую планету. Все одинаковые. Нет, все разные, но все равно – одинаковые. Обдало волной, накатило… так бывает… одиночество… В сущности – все люди очень одиноки. Очень.