Актриса Дудкина, известная как Ду-Ду, вела уединенную жизнь, особенно после того, как в театре, где она служила, случился пожар и всех актеров отправили в бессрочный отпуск. Два раза в неделю, в среду и в субботу, она обедала в кафе на бульваре. По средам для того, чтобы почувствовать жизнь города, в которой она теперь, увы, почти не участвовала. По субботам до города ей не было никакого дела, и она ходила в кафе просто так, по привычке.

Октябрь, погода сухая и солнечная
Была как раз суббота. В полдень Ду-Ду шла на бульвар своим обычным путем, мимо кинотеатра «Художественный». Вдруг прямо перед ней возникло ее собственное лицо. Сначала она так сильно перепугалась, что из-за этого на какие-то пару секунд исчез весь мир. Потом из небытия медленно выплыли слова: «Эх, чтоб меня, красота-то какая!»
Актриса глубоко вздохнула, и все вернулось на свои места. На афише кинотеатра была изображена красивая молодая женщина. Это был портрет в три четверти, лицо приподнято, но глаза смотрели точно на зрителя. Вернее было бы сказать, что глазами женщины смотрела печаль, но не пресыщенная печаль нынешнего, двадцать первого века, а наивная печаль прошлого, двадцатого. Неудивительно, что портрет притягивал и завораживал. А женщина на афише действительно была актриса Дудкина.
Ду-Ду сняла солнцезащитные очки и, прищурившись, неуверенно шевеля губами, прочитала: «Сегодня в программе фестиваля «Современное искусство прошлого» фильм «Мечты». Производство «СССР-Швеция», 1989 год. В главной роли Авдотья Дудкина».
«Это сон», - такой была первая мысль Ду-Ду. Она действительно снялась в этом фильме, но вот уже лет пятнадцать его нигде, совершенно нигде не показывали, разве что в клубах кинолюбителей. О нем забыли. И это было несправедливо, ведь в свое время фильм получил награду на международном кинофестивале и угодил в культовые... Несправедливо, ведь это был единственный фильм, в котором Ду-Ду сыграла главную роль. Хотя, к чему жаловаться? После этого фильма ее любили многие, пусть и недолго и неизвестно, взаправду ли…
Ду-Ду зашла в кассу кинотеатра. До начала сеанса, как будто кто-то подгадал, оставалось пятнадцать минут. Она едва успела купить билет: была только пара мест в предпоследнем ряду. А пока стояла в очереди, зевнула и подумала, что осталась без обеда.
Фильм показывали в малом зале. Он был очень узкий и вытянутый и больше напоминал старый междугородний автобус, чем зал кинотеатра, жесткие кресла тряслись и покачивались взад-вперед, как будто хотели сбросить седоков.
И все же зал был полон. Мало того, в нем была атмосфера то ли закрытого показа, то ли премьеры. Присутствующие как будто чувствовали, что вот-вот соприкоснутся с тем, что случается, ну может, раз в десять лет. И большинству обывателей вообще неведомо!
Увидев полный зал, Ду-Ду забыла про голод. Скромно пригнув голову, она протиснулась на свое место. Ее не оставляло ощущение, что она проникла сюда нелегально. Имела ли она право находиться здесь инкогнито, в совершенно неясном качестве? В качестве простого зрителя? Так недолго и самой забыть, кто ты. Свет погас, и вот из зрительного зала она как по волшебству переместилась на светящийся экран. В один момент преодолев чуть больше двадцати метров и чуть больше двадцати лет.
Каково ей было? Может быть, она изо всех сил пыталась понять, где оно, это ушедшее время, но не могла его ощутить? Она смотрела на экранную себя и снова была молодой Ду-Ду, с той лишь разницей, что знала теперь ее будущее, знала, что ее ждет…
Но стоит ли фантазировать, да и вряд ли у нее было достаточно тишины для таких-то мыслей. У зрителей возникали насущнейшие вопросы. То и дело Ду-Ду слышала трескучий шепот:
- Что это за актриса? Я где-то ее видел!
- Может в «Ералаше»?
- Да нет! В сериале. Ну в том, про деревню…
- Глупости! Она уже сто лет не снимается. И прославилась только благодаря этому фильму, а потом пропала куда-то…
- Вы что, не в курсе? Она вышла замуж и уехала, кажется, в Пакистан…
- Да нет, она вышла за шведского режиссера, который этот самый фильм и снял…
- Ничего удивительного. Вон какая красотка, в бикини…
- Да ты что! Она сейчас уже старая! Я слышала, что она в секте. Живет где-то в Сибири, кореньями питается…
- Ты с кем-то ее путаешь. На самом деле, она спилась в девяностые, когда у актеров работы не было. Сама посуди, после славы и в небытие…
- А может и правда. Есть у нее в глазах что-то такое… Ненормальное. Я не удивлюсь, если она в психушку попала…
- Хватит галдеть, дайте фильм посмотреть!
Трудно понять, что было на душе у актрисы Дудкиной.
И незадолго до того, как фильм закончился и раздались скупые задумчивые аплодисменты, она опустила вуаль на шляпке и поспешила к выходу, досадуя на то, что пробираясь в темноте по ряду приходится цепляться за чужие коленки.

Вездесущность
Хотя насчет субботы это все же лукавство. В субботу посетителей кафе обслуживал старейший официант заведения Василий, которого называли на французский манер - Базиль. Он часто приходил на работу подвыпивши и тогда необъяснимым образом забывал включать в счет некоторые блюда, а у актрисы Дудкиной появлялась возможность, полакомиться на десерт, к примеру, грушей в красном вине без ущерба для кошелька. За это ей приходилось всего лишь выкуривать крепкую мужскую сигарету, которой официант галантно, но настойчиво угощал актрису – хоть она и не курила, отказываться было неловко, да и вообще, после такого прекрасного обеда откуда ей было знать, курит она или не курит?
Иногда Базиль засыпал прямо в углу зала, полулежа на венском стуле, сложив ногу на ногу и уронив голову на грудь. Другие официанты, ворча, обслуживали его столики, как-никак он был символом заведения. Но сегодня он бодрствовал и бодрился.
- Дорогая, я видел вашу афишу. Вы божественны! Что же, вы сходили в кинотеатр?
Ду-Ду захотелось уйти от ответа.
- Базиль, я ведь видела фильм много раз. К тому же в любой момент могу посмотреть его дома, у меня есть этот, как его, – диск!
- Но ведь это совсем другое! Мне кажется, что для актера особое удовольствие находиться в зале, среди зрителей, которые смотрят на него на экране. Это такой пикантный момент. Везде вы, вы и только вы. На экране вы, в зале вы, отражаетесь в их глазах – тоже вы, в их мыслях тоже вы! И, может быть, даже в их мечтах! Как тут не почувствовать себя вездесущей! Всепоглощающей!
- Вы романтик, Базиль. На самом деле, все гораздо проще... Если уж вы заговорили о вездесущности, то, знаете, о чем я думаю?
- О чем же?
- Однажды я заметила, что все мои соседи в один и тот же день и час, будто сговорившись, начинают ругаться. Моя квартира – угловая, и соседей у меня трое – наверху, внизу и за стенкой в спальне. И вот все они, как по команде, начинают кричать друг на друга. За стенкой муж кричит на жену, она не отвечает, только плачет и стучит пятками, видимо, убегает от него. Внизу женщина кричит на мужа и малолетнюю дочь. Муж в ответ огрызается, а дочь, вы не поверите, смеется! Она у них этакий дьяволенок. А наверху живет женщина, которая ругается с пустотой. Да-да… Сначала я думала, что она кричит на кого-то по телефону. Потом решила, что она репетирует скандал перед зеркалом. Может быть, хочет высказать какому-нибудь мужчине все, что у нее в душе накопилось… А потом я услышала, как она ругает все подряд, все, что попадается на глаза, даже саму себя. У меня, кстати, в такие моменты даже телевизор начинает барахлить… Вот уж где вездесущность.
- Но ведь вы, Ду-Ду, в это время ни с кем не ругаетесь, - заметил Базиль.
- Вы как будто мои мысли читаете... Однажды я задумалась, почему же раньше я ничего такого не слышала. И вдруг поняла. Когда я была замужем, скорее всего, то есть я совершенно уверена, я и сама в такие дни ругалась с мужем! А сейчас, вы правы, не ругаюсь. И все слышу. Я от всех как будто отделилась…
- Ну что вы такое говорите, Ду-Ду… Позвольте заметить, что ваши рассуждения немного, как бы это сказать, дамские, что ли. Преувеличенные. Ведь в то время, когда ваши соседи ругаются, а вы не ругаетесь, еще много людей в мире, которые, как бы это сказать, не ругаются…
- Вы правы, Базиль. Значит мои рассуждения неверные.
- А вот здесь я не согласен. Мне ваши рассуждения симпатичны. И пусть даже с доказательствами туговато. Доказательства для того и существуют, чтобы разрушать самые чудные догадки. А еще, чтобы создавать воображаемый порядок из подлинного сермяжного хаоса… Сигарету, мадам?

Предпочтения
Ду-Ду любила задернутые шторы и тусклые светильники, любила сумерки и ночь, любила свою шляпку с вуалью. Она любила дождь за то, что во время дождя можно укрыться под зонтом, любила солнце за то, что при нем можно носить темные очки. Она и звезды любила за то, что они такие крошечные. Она разговаривала с ними, потому что нигде ближе не могла найти для себя неравнодушного собеседника. Ну, кроме, пожалуй, Базиля.

Щедрость
В молодости Дуня Дудкина думала, что ее имя необычно, своеобразно, а значит оно принесет ей успех. Но потом поняла, что ее имя просто дурацкое. Ну в самом деле, дурацкое, даже собачье. Ду-Ду! И даже это самое Ду-Ду, так прозвал ее первый муж и так с его легкой руки ее звали в театре, гораздо элегантнее и благозвучнее, чем Дуня Дудкина. «Авдотья», - с придыханием произносила она, протягивая руку при знакомстве. На фотокарточках она подписывалась красивым ровным почерком – Авдотья Д.
В конце восьмидесятых, в перестройку, когда в стране приветствовались разные новшества, а Ду-Ду было немного за тридцать, ей посчастливилось, наконец, блеснуть в кинематографе. Для съемок фильма был приглашен режиссер из Швеции. Критика была превосходной. Ду-Ду называли таинственной, непредсказуемой, да что уж там, великолепной!
Чуть ли не каждый день ей присылали цветы в театр, поклонники ждали ее после спектакля, особенно настойчивые предлагали подвезти домой на личном авто или приглашали в ресторан. Тогда, поняв, что она должна стать чуть менее доступной, Ду-Ду начала носить маленькие аккуратные шляпки с вуалью. Раздавая автографы, она опускала голову, чуть улыбалась глазами и выводила ровным почерком: «С любовью, Авдотья Д.».
Очень скоро ее дом наполнился посторонними людьми. С самого утра приходили небольшой группой улыбчивые женщины в мягких сандалиях, они прибирали на кухне, варили суп, куриную лапшу или грибной, предварительно посоветовавшись с ней. Потом доставали из шкафа ее одежду, перебирали платья и блузки. Позже кто-то из них отправлялся в химчистку или на рынок, а кто-то вынимал из шкатулки с хохломской росписью серебряные украшения и принимался чистить их пахучим раствором аммиака.
Ду-Ду старалась им не мешать, только иногда тихонько выходила из спальни в длинном пеньюаре и была похожа на испуганное, встревоженное привидение. Иногда одной из улыбчивых женщин удавалось ее поймать, и тогда счастливица усаживала Ду-Ду в мягкое кресло, брала ее за руку, доставала из кармана острую алмазную пилочку и принималась подправлять маникюр. Иногда заводила с ней многозначительный разговор.
- Как вы думаете, Ду-Ду, нужно ли готовиться к смерти? Или умирать как есть, живыми?
А по вечерам, когда в театре не было спектакля, в дом приходило еще больше людей, и знакомых и совершенно чужых. И уже был накрыт стол, хотя Ду-Ду давным-давно не ходила по магазинам и ничего не готовила. Но свежие салаты и рыбное ассорти вкусно пахли, шампанское в бокалах вскипало, а гости говорили наперебой и смеялись, и кто-то уже пританцовывал между столом и приоткрытой балконной дверью. Да и мужу Ду-Ду, тому самому, который придумал ее прозвище, эти собрания, кажется, нравились, как и присутствие в доме заботливых женщин. Больше муж Ду-Ду ничем не был примечателен, разве еще тем, что успех жены его почему-то совершенно не раздражал.
Посреди веселья Ду-Ду устраивалась в своем любимом кресле. Кресло было, в общем, самое обычное, с деревянными подлокотниками, накрытое зеленым пледом. Рядом стоял торшер с красным абажуром. Итак, Ду-Ду сидела в кресле, захмелевшая, беззаботная, с бокалом шампанского, а у ее ног мостился очередной поклонник.
- Ду-Ду, вы колдунья! Как? Чем вы меня приворожили?
Ду-Ду смеется.
- Я не смогу без вас жить, Ду-Ду!
Ду-Ду поднимает руку, шампанское выплескивается на ковер, а затем и бокал выскальзывает и падает, его тонкая ножка бесшумно переламывается.
- Ну что же делать, милый вы мой?! – спрашивает она.
- Я должен иметь хоть частичку вас у себя, в моем сердце, в моих воспоминаниях! – обреченно стонет поклонник.
А Ду-Ду краем глаза видит, как женщина из гостей тянется к упавшему бокалу, собирает его обе части и прячет в свою сумочку. Женщина выглядит по тем временам очень модно. На ней красные брюки-бананы, остроносые туфли, белая блузка с рукавом летучая мышь, а в ушах круглые красные клипсы. Ее челка высоко поднята и начесана, а ее глаза стараются охватить все происходящее в комнате сразу и от этого немного косят.
Ду-Ду вспоминает о поклоннике.
- Ну возьмите себе вот хоть эту статуэтку, мою любимую! И помните, помните, помните меня! Вечно!
Поклонник с достоинством и грустью целует ей руку и уходит, гордо неся перед собой фарфоровую балерину, знак их особой связи.
Так все и началось. Ду-Ду дарила поклонникам и поклонницам свои любимые настольные лампы, книги, журналы, старые открытки, календари, свои портреты, подсвечники, бронзовые фигурки, диванные подушечки, шкатулки с хохломской росписью, стеклянных лебедей, веера, ажурные салфетки со стола, колокольчики, висевшие на входной двери. Потом настала очередь венских стульев, цветов в горшках, шерстяных пледов, декоративных столиков и этажерок, дорожек и ковров, а также духов, дамских сумочек, комодов, чайника со свистком и старого самовара. Там, где это было возможно, Ду-Ду писала: «Вся ваша, Авдотья Д.». Когда мелочи и небольшие предметы мебели кончились, пришлось отдать обеденный и письменный столы, книжный шкаф, сундук и банкетку из прихожей. Одна из самых стойких поклонниц унесла шкатулку с серебряными украшениями, а другая увела с собой мужа Ду-Ду.
Правда, остался в квартире один мужчина. Он был могуч, и Ду-Ду вспомнила, что он частенько помогал поклонникам выносить тяжелую мебель. Ду-Ду удивилась:
- Вам что, ничего не нравится из того, что осталось? Совсем нечего забрать с собой?
Но мужчина ответил, что ему ничего не нужно, только сама Ду-Ду. И остался у нее жить. Так она поняла, что это ее второй муж.
Сначала Ду-Ду хотела обновить обстановку в доме, но сколько ни ходила по мебельным и антикварным салонам, по блошиным рынкам, не могла найти ничего подходящего для своей квартиры ни среди старого, ни среди нового. Все вещи были уродливыми и чужими. Они как будто уже принадлежали кому-то другому. И она оставила эту затею.
Ду-Ду по-прежнему работала в театре, а киношные поклонники ее постепенно забыли. Второй муж Ду-Ду был примечателен своей широкоплечестью, пиджаки и рубашки у него подмышками вечно трещали по швам. Вскоре он стал жаловаться, что чувствует себя нелюбимым и ненужным, и объявил, что уходит. Как и все, он хотел забрать с собой что-нибудь на память о Ду-Ду.
Оглядев скудную обстановку, он покачал головой и сказал: «Я не могу оставить тебя без самого необходимого». Подошел к окну в гостиной и почти без труда вырвал из проема старую рассохшуюся раму. Затем нашел в кладовке пару досок и аккуратно заколотил окно и даже натянул на него полиэтилен, а сверху какую-то серебристую ткань. Взял раму и, потрескивая подмышками, ушел.
А Ду-Ду пришлось привыкать к постоянному сквозняку в квартире, из-за которого у нее выработалась привычка к беспричинному беспокойству.

Вопросы к Ду-Ду
Когда Ду-Ду отворила тяжелую дверь библиотеки, ей в нос ударил запах книжной пыли, сырости и еще чего-то неприятного. Затем ей преградила путь гардеробщица, женщина с желтыми волосами, в серой шали на плечах. Одна бровь у нее была изогнута вверх, как и положено, а другая – вниз, и напоминала нарисованную черным жирным карандашом галочку.
- Куда это вы собрались? - спросила она голосом, от которого тоже несло сыростью.
- Вообще-то, я актриса, Авдотья Дудкина, - сказала Ду-Ду, смущенно поправляя шляпку и приподнимая вуаль. – Пришла на встречу… с самой собой.
- Ясно. Так бы сразу и сказали, - немного подобрела сырая желтоволосая женщина. – А то знаете, к нам в основном старики ходят, у которых дома нелады. Дети выгнали их за порог, вот они у нас и ошиваются… время, значит, коротают, которое, кстати, не им вовсе принадлежит.
Ду-Ду выпрямилась как струна, ее ноздри задрожали. Она вперилась прямо в бровь-галочку желтоволосой гардеробщицы:
- А вы не думаете, уважаемая, что эти люди просто любят хорошее кино? Поэтому и приходят сюда!
- Да что тут думать? – громко возразила бровь. – Их из дому гонят, вот они и прут к нам! У нас вот и канализацию уж неделю как прорвало, кто ж сюда придет по доброй воле?
Ду-Ду вскинула голову:
- А у вас, уважаемая, волосы ржавеют от сырости, - сказала она и поспешила в зал.
Показ фильма «Мечты» уже кончился. Ведущий вечера что-то увлеченно рассказывал публике. Увидев Ду-Ду, он восторженно представил ее и захлопал в ладоши. Ду-Ду сразу узнала его, это был известный кинокритик Комков. В свое время, признаваясь ей в любви, он плакал и забрал с собой розовую полиэтиленовую шторку из ванной комнаты.
Публика встретила Ду-Ду сухими хлопками. «И правда, почти все – старики», - подумала она, оглядев зал. Было еще несколько студентов и одиноких дам средних лет с тусклыми глазами. Она стояла перед ними в своем лучшем платье, пусть старом, но строгом и элегантном, в шляпке с вуалью и кружевных перчатках, прямая и гордая, а многие из них, кажется, были даже не в состоянии удержать на ней свой блуждающий, рассеянный взгляд.
Они должны понять, что она совсем не изменилась, что она осталась прежней, той, что была в фильме. Ду-Ду и сама уже верила, что явилась в зал не из вонючего коридора, охраняемого проржавевшей гардеробщицей, а сошла с экрана, материализовалась в его сиянии каким-то необъяснимым чудом. Ей хотелось, чтобы зрители в зале поняли, нет, точнее, вспомнили, что молодость вечна, и жизнь вечна, и даже если это не так, то в эту самую секунду нет и не может быть никаких доказательств обратного…
Прямо перед ней в первом ряду сидел маленький сухой старичок. Глаз у него почти не было, их словно бы съели его собственные глазницы, а прозрачные веки опускались все ниже и ниже, как будто готовились закрыться навсегда. Застиранные бесцветные брюки старика были очень коротки, из грязных морщинистых ботинок торчали костлявые щиколотки – одна в носке, а другая – голая, совсем прозрачная. Весь его вид можно было назвать благоговейным, казалось, он даже улыбался, хотя, скорее, его рот просто был немилосердно растянут обвисшими щеками.
Ду-Ду отвела взгляд от старика и увидела во втором ряду женщину, пухлую, с красноватыми пятнами на лице. Ду-Ду заметила, что вязаная жилетка горчичного цвета на пухлой женщине надета задом наперед и подпоясана красным клетчатым шарфом. На соседнем с ней свободном стуле лежал целлофановый пакет, а на нем – раскрошившиеся куски батона, надкусанное яблоко и какая-то мутная жидкость в пластиковой бутылке. Второй подбородок женщины вдруг дернулся, что-то заклокотало внутри нее, женщина задвигала челюстями и похлопала себя по груди, глотая застрявшую в горле еду.
Актриса посмотрела в дальние ряды и увидела симпатичную молодую парочку. Молодой человек был одет в ядовито-зеленую куртку с замочком и белой полоской на рукаве, его волосы были аккуратно уложены гелем. У девушки была белая кожа, коричневые губы, а на плече висела длинная русая коса. Парочка даже не смотрела на Ду-Ду: одной рукой молодой человек обнимал свою возлюбленную, а другой гладил ее колени под юбкой, девушка в это время разглядывала свой маникюр.
Между тем критик Комков закончил свою речь и теперь обратился к Ду-Ду:
- Милая моя, Авдотья… Я буду называть тебя на «вы», хотя, разумеется, мы давным-давно и хорошо знакомы, - он бросил взгляд в зал и его плешь гордо сверкнула. – Так вот, дорогая… мм… Авдотья, у меня к вам есть вопрос, который мучает меня уже очень давно. Надо признать, актрис довольно часто об этом спрашивают, но все же и я спрошу: какая вы? Какая вы на самом деле? Кто вы, Ду-Ду?
Сказав это, критик скрестил руки на груди и значительно нахмурился, приготовившись выслушать исповедь актрисы.
Когда взгляды зрителей обратились к Ду-Ду, она всплеснула руками и хохотнула, будто бы от неожиданности и удивления, а щеки ее вспыхнули. Ду-Ду очень любила в себе эту реакцию юной наивной девы и подолгу повторяла ее перед зеркалом, ведь было бы крайне глупо потерять этот навык. Потом она посерьезнела, словно задумалась, и невротическим движением переплела и вывернула пальцы.
- Что вам сказать, мои дорогие… - начала она как бы нехотя. - Слова всегда все портят. Если честно, я бы с удовольствием снималась в немом кино.
Зал встретил ее речь молчанием. Правда девушка в дальних рядах перестала разглядывать свои ногти и ударила молодого человека по руке, а пухлая женщина в перевернутой жилетке перестала жевать. Тогда Ду-Ду продолжила:
- Не знаю, как вы отнесетесь к словам той, что изображает кого угодно, в том числе саму себя… Но вот что я вам скажу. Я ни за что не поверю, что актриса может сбросить все свои маски и стать как бы самой собой. Это все равно, что заставить бутон розы расстаться поочередно со всеми своими лепестками, безжалостно сорвать их один за другим в надежде обнаружить под ними настоящую розу. Когда последний лепесток будет сорван, останется лишь пустота…
После этих слов Ду-Ду смиренно опустила голову.
Зал зааплодировал. Старик в первом ряду счастливо то ли закивал, то ли затряс головой. Одна одинокая дама начала тереть свои тусклые глаза, хотя в них не было ни слезинки. Вскоре глаза покраснели и утонули в черных кругах растекшейся туши, и своими новыми очами дама преданно смотрела на Ду-Ду.
- Гениально! – воскликнул критик Комков, целуя руки Ду-Ду. А молодой человек в зеленой куртке повалил свою возлюбленную на соседние свободные стулья, предварительно схватившись за ее длинную косу. Ду-Ду в этот момент раскланивалась, но все же успела заметить, как ноги девушки в розовых колготках попеременно взлетели в воздух.
В зале начали подниматься руки зрителей.
- Ду-Ду! Расскажите о ваших планах!
- С кем из режиссеров вам нравится работать?
- Как начинающему актеру получить роль?
Но тут произошел какой-то сбой. В зале выключился свет, а кинопроектор словно сам собой включился. На экране появилось лицо молодой Ду-Ду. Актриса как по волшебству переместилась на экран, а за ней и взгляды зрителей…

Зима. Следы на снегу
На небольшом участке газона между автомобильной стоянкой и мусорными баками искрился снег. По нему плыли серые тени деревьев, как тени человеческие по белому неподвижному экрану. Снег искрился и от этого казался теплым. От этого казалось, что ему небезразличен окружающий мир, что снег отзывается на его надежды и мольбы. Но тени деревьев проплывали по снегу, не оставляя на нем никаких следов.
По средам и субботам Ду-Ду как и прежде отправлялась обедать в кафе на Никитский бульвар. Она жила в доме у станции «Смоленская» голубой ветки метрополитена и всегда пользовалась подземным переходом, чтобы перебраться на другую сторону Садового кольца. В палатках, расположенных в переходе, торговали цветастыми платками, серебряными украшениями с фальшивыми камнями, чаем, сладостями и удивительно безвкусными нарядами.
Когда ряд назойливых палаток заканчивался, Ду-Ду поднималась по лестнице и видела почти всегда одну и ту же картину. Что это было? Сложно сказать… Вообще-то это был бродяга.
Итак, поднявшись по лестнице, Ду-Ду оказывалась на довольно просторной площадке. Слева – выход из перехода. Справа от лестницы был самый обычный угол. Тупик.
В углу сидел человек, укутанный во все черное, бесформенное, проношенное… Вернее так. Полулежа, подтянув колени к голове, он приваливался левым боком к скрещению трех осей, вжимался в него, со страхом и трепетом, напрасно ища убежища в беспокойном мире трех измерений. Иногда рядом с ним стояла пивная банка. Иногда, как одеялом, он прикрывался тележкой с привязанным к ней полиэтиленовым пакетом, плотно набитым чем-то.
Что это была за поза? Человек-комок? Человек-плевок… Человек-узел… Человека-то не было, от него остались только невнятные очертания.
Может это и странно, но, когда Ду-Ду впервые увидела эту позу, она вспомнила Витрувианского человека Леонардо, распахнутого настежь, многорукого и многоногого, идеальное представление о единстве человека и вселенной.
Каждый раз, проходя через переход, Ду-Ду разглядывала бродягу. Иногда она даже радовалась за него и думала: «Что ж, у него хотя бы есть свой угол. Это все же лучше, чем вообще ничего».
Но в один из дней Ду-Ду не увидела знакомой фигуры в углу. То же самое в следующий раз, и еще, и еще… Что-то ее встревожило. Она даже подошла ближе, чтобы рассмотреть грязные сальные следы, которые человек оставил на стенах и на полу. Этот след немного успокаивал ее, говоря о недавнем присутствии здесь знакомого незнакомца, становясь как бы свидетельством его существования. Несколько раз она выходила из дома без всякой причины, чтобы наведаться в переход, но находила лишь темный пустой угол.
Однажды день был солнечный, и еще из глубины подземного перехода Ду-Ду показалось, что стены того самого угла слишком чистые и даже радостные. Когда она поднялась по лестнице, то увидела, что стены перехода выкрашены ярко-желтой краской. Угол очистился, освежился, возродился даже - от человека и его сломанной позы не осталось и следа.
А дальше и вовсе нечто возмутительное. На одной из стен, прямо над тем местом, где сидел бродяга, появилась надпись огромными буквами: ПУСЯ. «Пошлость, пошлость, - качала головой Ду-Ду, - такое слово, что и произнести неловко». Через несколько дней надпись на желтой стене закрасили белой краской, но, видимо, слой краски был слишком тонкий, и надпись гордо просвечивала.
«Ну вот, даже от пошлой надписи остается след» - пожала плечами Ду-Ду и решила, что надо что-то делать.

Полицейский
- Я хотела вам сообщить, что человек пропал. Дело в том, что он всегда был… А сейчас его нет на месте… И я не знаю, где он. Как вы думаете, его можно как-то найти?
Так Ду-Ду обратилась к солидному полицейскому, который стоял, широко расставив ноги и заложив руки в карманы куртки, у остановки троллейбуса «Б», недалеко от подземного перехода.
- Вот что, уважаемая, есть у меня для вас одна история, - заявил полицейский. - В одном городе был пруд. И о нем ходила странная молва. Верьте не верьте, но, якобы, кто в этот пруд посмотрит, тот увидит отражение себя самого, только взаправдашнего, понимаете? Увидит, кто он есть на самом деле. Кто-то не верил, а кто-то отваживался заглянуть в пруд. Всякое случалось с людьми после этого. Кто-то торопился от пруда прочь и все приговаривал: неправда это, неправда! быть такого не может! ни за что не поверю! Кто-то кричал: совсем пруд загадили, вода такая грязная – ничего не видать! Некоторые раздевались догола, прыгали в пруд и орали во все горло первосортным трехступенчатым матом. Кто-то носился по городу, обнимался с памятниками, замершими на постаментах, и кричал: свобода! наконец-то свобода! А бывало, что мужчины после этого навязывали себе на голову ленты и ходили по городу колесом, а потом забирались на деревья и горланили песни. Кто брился под ноль, кто начинал с птицами беседовать, с животными, а то и с растениями… Женщины же чаще обрывали себе юбки покороче, ярко красили губы, сидя тут же на скамеечке у пруда, а потом шли на оживленные улицы и, прижимаясь выгнутыми спинами к стенам домов, бросали жадные взгляды на проходящих мимо мужчин и манили их к себе пальчиками. Но были и такие, кто сразу бежал к окулисту проверять зрение: что-то я совсем стал плохо видеть, боюсь, не то разглядел! А другие пускались во все тяжкие, пропадали неделями по кабакам. Ну как тут было понять, что показывает любопытным зеркальная гладь пруда? И вот один молодой человек решил выяснить это во что бы то ни стало и рассказать остальным. С самого утра он принял душ, причесался аккуратно, надушился и надел свою самую лучшую рубашку – ему хотелось выглядеть получше в водном зеркале. В полдень, когда солнце стояло высоко-высоко и пруд выглядел особенно живописно, молодой человек подошел близко-близко к воде, встал на колени и наклонился вперед. Сердце его колотилось. Сначала по воде пошла серебристая рябь, но постепенно она успокоилась и вот перед глазами молод…
На этом месте истории Ду-Ду вдруг почувствовала, как что-то вихрем пронеслось мимо нее. Всего доля секунды – вор схватил сумочку, висевшую у нее на плече на длинной металлической цепочке. Полицейский среагировал моментально, он бросился за вором с криками: держи его, держи! и вскоре обоих уже не было видно.
Ду-Ду очень расстроилась из-за того, что самый конец истории был украден у нее уличным воришкой. В сумочке же не было ничего ценного, только старое потемневшее зеркальце, которое уже давно не показывало настоящего отражения.

Счастье
Была суббота. Ду-Ду обедала в своем любимом кафе на бульваре. Ее обслуживал Базиль, Василий, попросту. Он был не то что бы трезв, но носом не клевал, передвигался по залу стремительно и даже улыбался.
Вообще, в кафе было оживленно. В углу у зеркала за несколькими столиками расположилась большая компания. Видимо, там что-то отмечали, потому что разливалось шампанское и ежеминутно все вскакивали с мест и с криками чокались.
Приглядевшись, Ду-Ду узнала парочку за дальним столиком. Парень с девушкой пили кофе, курили, что-то по очереди рисовали на бумажных салфетках и нет-нет, да начинали порывисто целоваться. Это была та самая парочка из библиотеки, где проходила встреча с Ду-Ду. У парня были также идеально уложены гелем волосы, а на девушке были те же розовые колготки.
Ду-Ду съела тыквенный суп и ждала, когда Базиль принесет ей рыбу, приготовленную на гриле, и овощной салат с эстрагоном.
Открылась дверь и в кафе забежали три девушки, видимо, сильно замерзшие на улице. Они сбросили пальто и, сидя за барной стойкой, смеясь и болтая без остановки, отогревали руки – дышали на них, терли, пока им не принесли горячий глинтвейн.
С приходом каждого нового посетителя Ду-Ду казалось, что все только-только начинается, а может быть, все начинается заново.
Так она сидела, разглядывая все вокруг, кажется уже второй час. Вина в ее бокале оставалось на донышке. Базиль не торопился нести горячее, так уж было заведено в этом заведении. Но про Ду-Ду он не забывал, то и дело подсаживался к ней для короткого разговора.
- У нас сегодня будет играть аккордеонист, так что не надейтесь, Ду-Ду, я вас никуда не отпущу до самого вечера!
- Да уж, пока я голодна, это в вашей власти, Базиль.
- Сейчас принесу вам еще вина. Вы уже решили, что будете на десерт?
- Спасибо, друг мой, ничего…
- Отличный выбор, Ду-Ду, вам ничего со сливками или с шоколадом?
Актриса смеялась. Бородач, сидевший за соседним столиком, с интересом посматривал на нее. Актриса знала это, хоть и сидела к нему спиной.
- А знаете что, Базиль, - сказала Ду-Ду, - не пойму почему, но я сейчас необыкновенно, необыкновенно счастливая.
- Сигарету, мадам?