Во ВГИК поступает множество людей, изначально готовых писать под диктовку продюсера. Эти люди ничего не хотят, ни о чем не мечтают, кроме получения за телевизионную серию своих двух тысяч долларов. Те же, кто может отличить Дрейера от Триера, хотят многого. Они, конечно же, хотят самовыражения, если есть что выражать. Хотя каждому человеку есть что выразить, и единственная ценность с точки зрения искусства (и вообще со всех точек зрения) — это внутренний мир конкретного человека, а не художественные течения. Я знаю таких ребят уже сегодня, они кое-что пишут в стол, но это к тридцати годам обычно кончается. После тридцати мало кто может противостоять разрушающему социуму. Люди устают, нужно остепеняться, тем более что общество потребления рождает эффект тараканьих бегов, стремление опередить друг друга, рейтинговый эффект. И те люди, о которых вы говорите, после тридцати уже ничего в стол писать не будут.

Дело не в энергии поколения, а в том, чтобы людям просто давали работать. Любое поколение формируют: а) центральная фигура, лидер, на которого поколение равняется, и б) событие, которое объединяет и выражает людей и время. Поколение Хуциева сформировали война и горе, так же, как все поколение шестидесятников. Война и горе, которые пережили эти люди, абсолютно позитивно сказались на качестве искусства. Причем не только у нас. Поколение шестидесятников, работавшее на Западе во всех областях, начиная от рок-групп и кончая кинематографом, помнило то же самое, и делали они все блистательные вещи. Благополучие вредит художникам, потребительское общество не способствует созданию ничего, кроме попкорна. А в моем поколении не было горя. Мы все плыли по постмодернистской реке, которая предполагала разрушение любой вертикали — сейчас у нас вертикаль власти создают, а у нас как раз поколение, находящееся вне вертикали. Наша парадигма — игра со смыслами, конечно же, цинизм, предпочтение вымысла реальности. Сейчас пришло в литературу, в кино и вообще в искусство уже постпостмодернистское поколение, которое только начинает искать себя. И оно бы себя обязательно нашло, если бы давали работать. Семь «тучных лет» для этого мало, хотелось бы, чтобы чуть-чуть еще ребята поработали, хотя бы по три-четыре картины сделали, и тогда, я уверен, парадигма бы нашлась — вне цинизма, чернухи и прочих вещей, лежащих на поверхности.

Проблема, как мне представляется, упирается в потерю культурного кода российского искусства. Этот код — в проклятых неразрешимых вопросах и духовно-религиозной проблематике. В этом плане все сентенции типа «жизнь ужасна» или «жизнь прекрасна» остаются за бортом. Эта духовная проблематика идет к нам от Пушкина и Лермонтова через Достоевского и Толстого, через Серебряный век — от Леонида Андреева к Даниилу с его «Розой мира». Она проглядывает и в творчестве Шукшина, иных «деревенщиков», она — традиция — вполне внятна и у Тарковского. Она вполне координируется с провокационным вопросом: есть ли Бог? Один герой может сказать: Бога нет — и это будет абсолютно русское искусство. А другой скажет: Бог есть — и это тоже будет абсолютно русское искусство.