Оно навечно при мне - архивная мышечная ценность - то мое давнее движение плеч: чуть подавшись вперед с подиумным изворотом тела, с усилием выгнутой шеи, с притаившейся повадкой отдаваться, загодя подставляя себя под еще не зачатые поцелуи, под ласку, что непременно потом прогреет – чему никогда, впрочем, не осуществиться...
...и эта легкая трикотажная юбка – любимая, что плескалась вокруг коленей от моих быстрых шагов; тесные каемочки рукавов, чуть приспущенных по плечам голых рук, прохладно-щекочущие касания кофты выпуклой вязки с продетыми сквозь мелкими розочками на груди...шелестящее тепло вымытых волос по неглубокому вырезу и почти детский поцелуй алого губного узла из оперения усов и бороды (так прикладываются к иконе за секунду прогнав грешную мысль не попасть в чужой след)…а ещё - пеленгуемое из твоей глубины желание, скрытая колодезная страсть, что так никогда не поднимется к поверхности. Нечто, что гудит там, в трубе, но неизвлекаемо, и ты весь какой-то негибкий, как картонный короб с вывернутыми донцами: я попала в его шурф, но не совпасть выемками, не слежаться. Наконец твои мягкопалые руки над тарелкой и пассы по расчленению куриной мышцы.

Из тебя выливалось желание, ничего не возвращая мне, кроме ощущения внезапной сырости. Никакого отзвука. Любовь без участия плоти, скользящая ласка поверхностей.
Коленка отчетливо помнит открытое изножье низкой тахты. Ты, оплетая меня, клонишь, и, боясь примять, увлекаешь за собой.
Руки у тебя бережные, в них тепло без зноя. Эбонитовые ладошки поликлинического аппарата...

Ты принимался за меня трижды, сосредоточенно и быстро, непродолжительные физиопроцедуры под мое изумление от никогда прежде не ведомой слабогреющей пустоты и не добытого из меня отклика.
Что это было? Помнится, я испытала легкую досаду, как от безвыигрышного лотерейного билета.
Меня удивило твое блаженство – это мое с тобой осуществление точно не в яви, но во сне: там не бывает острых чувств, там все, как, видимо, в бесплотном эдеме – лишь отголосок, лишь мимолетное касание, гомеопатические «следы вещества», лишь омовение теплой не беспокоящей воздушной росой.
Я улыбаюсь, я играюсь в радость и жеманное искристое послевкусие – в него облечена моя неболезненная досада: не страшно, это пока, это от робости.
А внутри резиновый молоточек: и это все...? и это все...? и это все...?

Но прежде эта мысль за столом, когда ты что-то и с неизменным предбанничком «не» - не видел, не смотрел, не слыхал, - отвечал на мои приоткрывющие вопросы и деликатно ел, опустив взгляд в тарелку…

...не по зубам
Зубы у него ровные, светлые с правильным прикусом, ни одного изъяна – такие зубы потом я увижу у его матери – «маманя» - он называл ее с парной нежностью, с ней становился еще медлительнее, сбавляя и без того малые обороты до сверхнизких. Она уже в болезни, как зефирная пена, с приоткрытым ртом, застывшим на лице пластилиновым выражением, нечеткой оплывающей мимикой – вся теплится радостью от того, что он пришел и наконец счастлив: теперь с ним я. И уже у дверей, за моей спиной на вопрос в его глазах она покажет ему задорно, по-девчоночьи свой кулачок с вздернутым кверху большим пальцем – «во!»

И та же через двадцать с лишним лет мысль: «не по зубам»; когда визгливым голосом, со злым перекошенным лицом, запахнутый в банный халат на территории буферной зоны в гостиной, назначеной тобой для жизни последних дней перед уходом – ты сидел в родительском кресле, а я с девочками рядком, вибрирующая, зареванная перепаханная, с вывороченными внутренностями – на диване – захлебнулась: «ну, пожалуйста не уходи, не оставляй нас!»
Подхватила Арина, завыла, обрушилась, рассыпалась вспученной чувственной стихией, которая бьется у самой поверхности, у горлышка...Арина точно шампанское, которое не переносит взбалтывания: шипучие струи и неудержимо сорванная пробка. Мелита чуть подергивается, поводя плечами от глубоких, не поднимающихся наружу сотрясений внутреннего механизма.

Все что делается мной – быстро, стремительно, все приносится к твоим ногам – а ты чуть отступаешь назад, боясь замочить обувь, – отступаешь от накатывающей на гальку порывистой волны у самых ног... «ты победила меня, ты во всем победила меня!!!»
Этот звук - уже отделяемое меня самой: он вошел в меня, твой крик, и теперь есть мое порождение.

Да, это смертельно для тебя – чувствовать себя побежденным. Летальный исход для нашей любви.
Плененным?
Заключенным в семью которую я лепила по своим стандартам, по меркам и представлениям своей реальности. Не по твоим. Может быть, я лепила пластилин и, не рассчитав силы, плющила так, что он, теряя форму, расползался в разгоряченных азартных руках на разъемные комья? А я задорно месила, и пластилиновый человечек обретал форму снова. Пока был теплым, пока моя любовь достигала, пока готов был любить сам. А потом наступила зима – смыли паспортный штамп. И остывший пластилин оказался обезвоженной жесткой глиной, хрупкой, колкой плиткой, ледяным осколком мрамора.

Или мне из моего прямохождения и легкого бега невозможно было присесть на корточки, и с этих корточек, со сложенных коленочек глядеть на мир? Принимать жизнь из твоих рук? Ты ведь весь был наизготовку: дарить, баловать, опекать. Как мог. Предложил, что у тебя было – из намерений, из душевных запасов, из взглядов на жизнь…

Песни мои, мой винил с семидесяти восьми оборотов перевели на тридцать три, и от невыносимого сбоя я стала помогать пальцем неповоротливому моторчику. Ты схватил меня, вцепился, думая как нога в ногу пойдем, заключив ладошки в замок, а я, ускоряя шаг, потащила за собой, и ты подался вперед, и вместо шага стал делать два, и заспешил, и застонал, сопротивляясь избыточным непомерным усилиям и моей энергии... Казалось, деятельной силы любви достало на двоих, и оторвавшись от земли, я подхватила тебя над землей, чтобы не утруждались твои неспешные умственные мышцы избыточным движением и подбодрила – просто лети, махать крыльями буду я, а ты отвечаешь за топливо...

...сейчас я сижу на веранде, дышу, печатаю – дождь...
А его, собственно, как увидишь?
Его чувствуешь: ноздрями - вдыхая влагу, вбирая слухом его шипение - этот фоновый шум окружает стеной,
Дождь виден на той части дорожки, что прикрыта тенью забора - близкая ко мне ее половина, отлакированная светом, кажется неподвижной.
Я всматриваюсь и вижу не дождь, что сыплет сверху, но лопающуюся на ее глянцевой коже цинковую сыпь...и поверхность эта – почти гладь воды, которую снизу щиплют мелкие рыбки. Донный салют.

Газон для августа сытно зелен и запорошен золотой чешуей с тополей, и ива – моя афганская борзая (главный ее ствол спилили, он умер, подточенный рыжими муравьями) разрослась боковыми ветвями, сделалась тучным зеленым стогом и мне видится голова гигантской женщины: она опрокинула вперед свои волосы и полощет ими – пушистыми секущимися по всей длине.

Одна из ивовых веток легла на забор и прядка вывернулась изнанкой, будто листья нечаянно зацепили побелкой.
Забор грязно желт и все же своей графической выверенностью, черным переплетом столбов и опоясывающих перемычек на фоне чужого добротного кирпича за прудом смотрится небогатым, но аккуратным и чистоплотным родственником: одежда скудна, вышла из моды, но пошита на ловких руках под надзором точного глаза.

Небо вылинявшее, как застиранная рубаха так неубедительно прикрывает сверху то плотное и сочное, что расстилается внизу. Что-то ситцево-крестьянское в нем, зависшем над набитым до отказа цветом, поселением. Красно мясной кирпич, густая зеленка крыш, бьющие вверх кроны, серебристые, лакированные слепым солнцем.
Печет лицо. Неожиданно бледные небеса пошли пятнами промасленной бумаги, им бы сгодился синий.

Меня посещает стрекоза, медная с микроскопическими волосяными витражами прозрачного пропеллера. У нее подрагивающее продолговатое тело с изумительным крепежом крыльев – четыре замысловатые заклепки. Она прилетает, трепещет и мечется по беспорядочным на мой невежественный взгляд траекториям, осторожно примеривается, где опуститься, и выбирает мое колено. Зачем она ритмично касается пульсирующим хвостом моей кожи?

Это повторяется несколько дней, и я уже записала ее в подруги, она почему-то выбрала меня. Насекомое ищет контакта с человеком? Она что-то конструирует в своей стрекозиной жизни, короткой, небесно луговой и каникулярной. Лето-пора отпусков и кажется что у стрекоз нет работы.
Надо получше рассмотреть ее слюдяное плетение на крылышках, узловые чернильные точки у самых кончиков. Голова граненая, слишком массивная для ладьи тела. И все же - она восхитительна и совершенна без изъятья! Прежде возникла из идеи, из замысла. Над ней хлопотал мастер с окулярчиком на лбу; щипчики, пинцеты, игла, шильце – что там у него под руками...

Сегодня прилетели сразу две, вторая - точь в точь как первая. Я расстроилась, потому что рассыпалась трогательная иллюзия дружбы человека с насекомым. Обе они похожи друг на друга, как две капли воды, и моей личной стрекозы не существует.

Я размышляю.
То, что предвидится невыносимым – не случится. Всё случится, но совершенно иначе.

Казавшееся «известным наперед» – превратилось в одночасье в пустышку – ибо было впрок лишь иллюзорно. Ничего этого нельзя запасти – ассигнации превращаются в бумагу на вечере разоблачения черной магии.

Я покрывалась липкой слизью в разрыве сна: как я буду спать в пустой кровати, без его чистого опушенного седыми колечками тела? Без дыхания и влажного испарения, когда был нездоров? Без торчавших по-покойничьи ступней из-под общего одеяла, удобного, надежного, с большим запасом уюта? Мы соединялись как предмет и его тень; я подгибала коленки, вкладываясь в футлярчик его ног, и, обвивая под плавником круглое брюшко дельфина, уплывала в далекие сны.
Теперь мои ожидания – это новое неизвестное. Оно будоражит меня, но я уже не верю своим предчувствиям – это мыльные пузыри, они лопаются, завершая свою краткую жизнь человеческих представлений и страхов – все оказывается совсем иначе когда приходит черед.

Мы просыпались на рассвете с общим пузырем влаги, я соскальзывала первой с нашего плота, я - быстрая; он свешивал ноги на пол...последнее время жаловался, что ощущает скованность движений после длительного покоя. Как хорошо, что он тоже стареет – мне не обидно стареть одной...
Отправлялся, чуть шаркая ногами, с каким-то утиным перевалочным тактом - я чувствовала любовь к этим его шагам, к звенящему звуку струи, естественному и отчетливому в опоенном сном доме. Наверное, сон есть энергия покоя и накопления жизни нового дня.

Он возвращался, переворачивался ко мне лицом, и я куталась в его руках, утыкалась носом в лощину мохнатой груди, продевала руки, и распластанными ладонями лепилась к горячей спине. Ногам находилось место: так заплетают косы.
Но слишком скоро в корнях моих волос на темени, куда утыкалась его жесткая борода, начинался щекотливый зуд, заканчивался воздух в лагуне над округлым животом, я расталкивала, точно вылупляющийся птенец скорлупу, его обмякшее, налитое сном тело, он недовольно негрозно досадовал и переворачивался на другой бок. Дивная поза эмбриона.

Конечно можно спать через стенку, и в этом есть свой замечательный смысл - встречаться, чтобы остро чувствовать друг друга, чтобы не вторгаться в тайны чужого ветшания и издержек биологической жизни. Но это мы сами отказали в совершенстве сотворенному, это мы присвоили ярлыки отврата, изгнанные из рая за грехопадение.

+++

Я видела твою новую постель. Вот ты подходишь к этому свежесооруженному плоту, стоишь ко мне сутулой, зауженной в плечах спиной, знакомой, но уже потерявшей родные признаки, наклоняешься, приседаешь на край, закидываешь левую ногу под шатер одеяла, и дальше я перестаю видеть.
Я стою поодаль в темноте вашей спальни, я беззвучна, бесплотна и не нарушаю вашего сна и сокровенности любовных соитий. Я даже не знаю наверняка, а не переселяюсь ли я под кожу твоей новой женщины, плосковатой, с девичьим торсом, когда ты обхватываешь ее за плечи сзади и нянчишь в своих объятиях.

Поверь, я не ревную и не чувствую покалывания утраты. Наверное мне передалось это твое изумительное непотопляемое свойство воспринимать женщину обобщенным образом фемины, наделять ее чертами и признаками представительницы вида - еще не запечатан был конверт со вложенными билетами тебе и твоей подруге, ожидающей совместного отдыха, как ты уже весь был во власти новых затей со мной, полон своей свежей любовью, еще не стерлись в моем воображении изумительно нежные ласки января в заснеженном северном городке на скрипучем казенном ложе под гостиничным в потёках потолком, не остыло тепло зубчатого соединения пальцев – как залучились твои глаза в объектив нового фотографа, улеглась в ложбинках у носа байковая мягкость - сытость удачливого охотника, вновь поймавшего дичь.

...он усаживается на постели, чтобы стекли последние струи сна, а я ловлю их внутренней поверхностью своих ладоней, нежно вжимаясь в спину хасидским жестом у Стены плача, впитываю через пальцы шум его крови, звук сердечного молоточка, глухое урчание вселенной. Она наполнена энергией и заданной мерой пути – стихнут звуки и остановится работа. Когда-то. Однажды. Навсегда.

А пока я грею руки, обхватив живую «буржуйку» и руки через мгновение сползут по твоей спине, потому что ты окончательно проснешься и последуешь на кухню ставить чайник. Чайник уже не ставят. Его включают. И так шесть дней в неделю. Когда идешь по круглящейся тропе привычки, по набитой во времени стежке – мысль о ее обрыве перестает донимать. На самом деле, как и количество сердечных ударов, утреннее вставание как событие конечно.

+++

Ты погиб скоропостижно у меня на глазах, в огненных корчах, захлебываясь от ненависти. Твоя агония, точно тесак гильотины кромсала меня, перерубала артерии, крошила внутренности, вместе с тобой я извивалась в муках, я задыхалась угарным газом в топке твоего кипящего мозга, я наполнялась тяжестью некроза – и гибла, гибла, гибла... Ты полыхнул сатанинским пламенем и... все кончилось. Для тебя, для меня, для нас.

Карточный домик, песочный замок, фальшивый бриллиант.

Мы хоронили друг друга с почестями. Четыре года почестей, предпасхальные кровавые судороги в день поминовения – ежегодно.

Мой двойник, моя преемница, лицом в меня, училась четыре года жить с незнакомым сумеречным человеком, однако этот опыт оказался неудачным, и они расстались.