- Сука, падла, урод, - бессмысленно бормотал капитан полиции Василий Епишкин, глядя на собственное отражение в зеркале. Он не был самокритичным, и потому не относил эти определения к себе, хотя подходил как по отдельности к каждому, так и ко всем вместе взятым. Просто на душе у капитана было страшно тоскливо с похмелья, а вся требуха ныла от побоев. Хотелось поблевать, но горло саднило, от пропущенного удара в кадык. Однако как бы не был страшен делириум, в трезвом виде реальность все равно казалась гаже. Епишкин стоял в ванной, упершись руками в раковину, и пучился в зеркало, а злобный и уродливый мир пролезал в это тесное убежище своими серыми и острыми углами.
- Блять, сегодня ж сдавать... ну пиздец... а с кем разговаривать-то? - то ли вслух, то ли про себя сказал капитан. Последнее время он с трудом отдуплял те моменты когда мысли просто текли в его голове, и когда они загустевали на языке и прорывались наружу. Потому у капитана была слабая надежда, что вчерашний разговор с начальником отделения - просто его фантазия.
- Нет, Егорыч четкий приказ отдал: “Капитан, не еби му-му. После завтра проверка. Чтоб завтра висела!”.
Уж чего-чего, а приказы капитан пока не забывал, тем более такие. Субординация - есть субординация, не смотря на все эти блядские реформы. Мысль о реформе доставила капитану очередной приступ страдальческих конвульсий, как будто ржавый гвоздь тянули из мозга.
- Ну, кто? Кто - та сука? - вновь и вновь страдальчески-обреченно вопрошал капитан. Он, не задумываясь, пальнул бы в рыло тому, кто придумал переименовывать милицию в полицию. Да, хуй бы с ним с переименованием, не в том беда! Вообще, когда он впервые об этом услышал, не очень-то поверил. Капитан вспомнил, как в тот день они с напарником ебли подвернувшуюся у магазина шалаву с ковбойскими выкриками, столько раз слышанными в порнухе, и всю ночь придумывали друг другу смешные американские имена и звания. Однако вскоре из министерства пришла бумага и капитан задумался всерьез. Продумав эту мысль до конца, капитан поставил на пол пустую бутылку и решил, что ничего страшного. Но вот пришла та самая бумага, которая подкосила Епишкина, как удар веслом по морде: приказ о переобмундировании личного состава. Для Епишкина это был даже не пиздец, а какой-то ну просто, ну пиздецтище! Да он бы лучше согласился мудя под товарняк сунуть, чем форму сменить. Она ж ему с первого дня! Ох, как он помнил тот первый день, когда надел форму. Он помнил как жопу кололи шерстяные форменные брюки (трусы он не надел, потому что хотел полностью слиться с новой шкурой), как властно обнял его за плечи китель, как туго сжал виски околыш фуражки, а козырек строго навис над глазами. Епишкин глянул на себя в зеркало: перед ним стоял новый, другой человек, челюсти плотно сжаты, во взгляде искры, как в новеньких свечах зажигания! Чеканным шагом он шел на присягу. Встречные люди опасливо отворачивались от него, алкаши прятали бутылки, бляди сдвигали колени, чтоб не обоссаться от одного вида Епишкина. Какой там в пизду бэтмен! Епишкин даже представил, как он выхватывает табельный «макаров» и одним выстрелом укладывает парящего в небе черного латексного пидара. А тот, сверзившись головой в помойку, в предсмертной агонии пердит и хрипит: fucking Epishkin! Jesus… Но Епишкин не дает ему закончить богохульного ругательства и бьет ногой по еблу. В таком настроении и явился на присягу. В таком настроении и служил! В таком настроении дослужился до капитана, и кто его знает куда бы еще дослужился, если б не сучья реформа.
Больше всего капитана удивляло то, что никто не протестует. Нет, он, конечно, с приказами начальства тоже спорить не стал бы, но всем как будто и правда похуй! Да, что там “как будто”! С недоумением и брезгливостью Епишкин смотрел на своих сослуживцев, которые, расщепенясь, стояли в очереди у хозчасти в ожидании нового обмундирования. Капитан вдруг понял, что и здесь у него нет братьев, одно мудачьё. Само собой, Епишкин новую форму получил как и все, но вот старую не сдал. “Сосите хуй у старого Мартына!” - злорадно подумал капитан, тогда он еще мог отличать слова от мыслей и контролировал процесс их разделения. Старую форму он хорошенько обработал нафталином упаковал в целлофан и повесил в шкаф.
В общем, стал капитан служить, как служил. Правда, что-то из его жизни безвозвратно ушло. Не было уже той радости от исполнения служебных обязанностей. Кругом сновали коллеги, которыми капитан стал откровенно брезговать. Сам он все чаще являлся на службу “по гражданке”, чего раньше никогда себе не позволял. И главное, все время что-то как будто подтачивало нервы, подогревало его. Капитан чувствовал себя как банка сгущенки, которую поставили варить, да так и забыли на плите, и вот-вот она взорвется и перекрасит потолок. Дерганным стал капитан, чуть что - задержанному в рыло, или там пальцы в дверь, если в дознании участвовал. С другой стороны оно и хорошо: раскрываемость в отделе выросла, но душевное спокойствие-то дороже. Только бухлом и спасался.
И вот однажды, придя с дежурства, капитан решил старую форму примерить. В хмельную башку всякое лезет, ну и ностальгия конечно... Вынул капитан форму из шкафа, пакет целлофановый снял и так на стул форму типа посадил. Стал одежду стягивать и смотрит, не так чего-то, сидит форма и как-то не гнется. Но не это главное. Как будто смотрит она на капитана! Епишкин жопу поджал, замер. В чем дело, не понятно. Но ощущение-то реальное, смотрит и все тут. Трогать её капитан побоялся, хоть сам не понял что нашло на него, пОтом весь покрылся, глаз от формы оторвать не может. И как-то стремно, ну, вообще, на душе не спокойно, как в детстве - в сарай темный заходишь и только и ждешь, что из-за темноты что-то выскочит. Капитан табуретку себе нашарил, сел поближе к холодильнику, чтобы его от формы стол отделял, а ноги-то как будто из проволоки алюминиевой, так и подломились. Кое-как бутылку водки в морозилке нащупал, слава богу стакан на столе стоял, не пришлось до раковины идти. Налил капитан, выпил, и что-то в башке у него переключилось. Смотрит он на форма, а она ж ему родная, и чего стремался - не понятно!
- Ну, что? - говорит Епишкин форме. - Одни мы с тобой.
Сначала не удобно говорить было, как-то глупо голос звучал, но скоро пообвыкся. И главное - форма-то сидит и слушает, и видно, что ей тоже по кайфу! Стал капитан про службу рассказывать, что как с положением, кто поднялся, кто залетел, ну в общем форма-то про все в курсе, все ж старые знакомые. Так и сидели они всю ночь, пока пузырь не кончился. Капитан хотел за вторым сбегать, даже с табурета встал, но тут же ебнулся на кафель и заснул. А наутро проснулся на полу и сразу две вещи понял: первая - обоссался, вторая - на душе хорошо как-то. Конечно, похмелюга долбит, но все равно это фоном идет, и есть что-то светлое настоящее, то, что действительно чего-то стоит. Покряхтел капитан, сел на пол, глядь - форма так и сидит на стуле. У капитана даже слезы навернулись, такая она милая и родная, но самое-то главное живая! Ведь как с настоящим другом посидел.
Короче говоря, стал Епишкин эти сеансы с формой повторять ежедневно. Прямо бегом со службы бежит, только в магазин по дороге заскакивает пузырь купить. А форма его ждет. Капитан даже извинялся перед ней, если задерживался без уважительной причины. Вообще он теперь на службе старался пореже бывать. На товарищей забил, даже на “субботники” не являлся. И вот, раз вызывает его начальник и говорит, ты, мол, капитан, дежурств напропускал, давай отрабатывай. Влетел капитан по самые не балуйся, почти трое суток дома не был. А когда вернулся, только в коридор вошел, свет потянулся зажечь, слышит на кухне шурует кто-то! Он как-то и не понял сразу, что за нах? То есть, как это так, что в хату к менту какой-то упырь забрался, это ж вообще надо берега потерять. Даже растерялся Епишкин, подумал, что полицию вызвать надо. Потом опомнился, табельный достал и к кухне шагнул. Идет капитан и все как в кино, в замедленной съемке, каждый удар сердца слышен, яйца в узел завязались, пот градом по лицу, ладонь мокрая, пистолет вот-вот выскользнет. Аккуратно дверь в кухню приоткрыл и чуть кишку не выронил. Какой-то мудила форму его напялил и в холодильнике шурует, а на Епишкина ноль внимания. Опомнился капитан, такая злоба взяла. “Ну ладно, пидр, - думает капитан. - Подраню тебя маленько, потом отпизжу, потом обоссу, потом задушу, потом опять отпизжу!”. Прицелился, а куда стрелять-то?! Не по форме же! Вот тут струхнул Епишкин по-настоящему. “Да лучше сдохнуть, чем форму продырявить! А этот сейчас обернется и что тогда? На понт его взять попробую”. Тут этот и поворачивается! Не знаю, есть ли слова чтобы описать то, что случилось в душе капитана, когда он увидел незваного гостя, но внешне это проявилось следующим образом: рот он широко раскрыл, нижняя челюсть быстро заходила вверх-вниз, капитан давился в безуспешных попытках глотнуть воздуха, глазные яблоки его выпучились, как у Крупской на последней стадии базедовой болезни, кишечник предательски заурчал, и бог знает чтобы случилось дальше, поскольку на силу сфинктера капитану рассчитывать тоже не приходилось, если бы незваный гость не заговорил.
- Чё раззявился, мудила? - весело сказал незнакомец.
Собственно, это был и не незнакомец, а вообще непонятно что. Просто форма одетая на пустоту, или надутая воздухом, а в нескольких сантиметрах над воротничком зависла фуражка, но при том, что никакого видимого тела не наблюдалась, все движения формы были абсолютно человеческим. Фуражка слегка наклонилась набок, как будто этот некто с хитрецой поглядывал на капитана. Епишкин же по-прежнему безмолвствовал и на дружелюбное приветствие не отвечал. Дело в том, что мозг его собирался впасть в коматозное состояние и счастливо прибывать в нем до момента полного разложения.
- Так, блять, я не понял, - сказал форма. - Ты че, пустой? Охуел в корень, Вася? Три дня шлялся где-то, и без пузыря приперся! Давай-ка, пиздуй в магаз, чучело охуевшее!
Столь доверительный и близкий тон беседы несколько вывел капитана из ступора. Дрожащей рукой он вынул из кармана бутылку водки и протянул форме.
- О! Другое дело! Да, хули ты тянешь мне. Я чё тут барменом подписался? Наливай давай, разъёба! - обрадовался форма и сел к столу.
Капитан сделал робкий шаг вперед, но форма вытянул вперед руку.
- А ну стоять! - фуражка немного опустилась, как будто форма набычился, потом опять вскинулась вверх. - Ты часом с лестницы не ебаквакнулся?
Вкрадчивый тон вопроса, явно намекал на что-то, но капитан непонимающе таращился на собеседника.
- Проститутку эту сними, селезень ты пизданутый! - форма ткнул рукой на китель капитана.
Словно, робот Епишкин прошел в комнату и стянул с себя форму, изрядно надоевшую ему за трое суток дежурства. Мыслей в голове у него не было, все происходило механически, на автомате. Оставшись в трусах и майке-алкоголичке, Епишкин вернулся на кухню. Форма так и сидел на стуле, одна рука его лежала на столе, манжет рубашки, выглядывавший из рукава кителя, слегка подрагивал, как будто форма нетерпеливо барабанил пальцами по столешнице.
- Я думал, у меня борода вырастит пока ты там марафет наводил! - недовольно сказал форма. - Ты часом не опидарел, Вась?
Капитан ничего не ответил, он вообще пока не знал сможет ли когда-нибудь еще разговаривать.
- Ну, наливай что ли!
Капитан достал стаканы из шкафчика, прошел к столу, сел на табурет напротив формы, разлил.
- Давай, Вася! - сказал форма, поднимая стакан. - Тостовать не будем, и так все ясно.
Чокнулись, выпили. Епишкин пил, и одним глазом смотрел, куда у формы водка польется. В итоге поперхнулся, так что водяра через нос полилась. Капитан закашлялся, отхаркнул в раковину.
- Эх ты, вафёл! Без меня и пить разучился, - прокомментировал случившееся форма.
Капитан смущенно посмотрел на форму.
- Ну, давай рассказывай! - нетерпеливо попросил форма. - А то я один пизжу. Как там Михалыч? Геморой залечил?
- Какой там, - махнул рукой капитан. - Скоро на тележке за собой таскать будет.
Форма весело загоготал, так по-свойски, что капитан сразу расслабился, налил по второй. Дальше беседа пошла легко и свободна. Епишкин больше не стремался странного обличия своего собутыльника. Даже наоборот, в какой-то момент он понял, что лучшего друга ему не сыскать! И форма незамедлительно доказал правоту этой мысли.
- А помнишь, - вдруг сказал форма и неожиданно дал изготовившемуся слушать Епишкину по ебалу. Удар был не сильный, но точный, как будто ладошкой. Нос и губы капитана неприятно вспыхнули. Капитан сразу понял, что имел в виду форма. Точно такими же ударами - ладонью по губам и носу, он истязал тощего футбольного фаната залетевшего к ним в отделуху. Без улыбки он не мог вспоминать об этом. Собственно садистские наклонности капитан обнаружил в себе еще в юности, однако считал, что, поступив на службу в органы, пустил эту патологию на благо общества. И правда, дознавателем Епишкин был искусным, даже в своем роде артистичным. Так что, не смотря на болезненные ощущения, капитан был рад тому, что форма напомнил ему столь приятный момент из службы.
- А это? - форма вдруг схватил капитана за нос и сильно дернул вниз так, что капитан изрядно приложился лбом о край стола, рухнул на пол и инстинктивно поплз под стол.
- Куда, мудило черномазое? - напутствовал его форма, и потянул за ногу из-под стола.
“А это - Музафаров!” - радостно вспомнил капитан и даже тихонько засмеялся. Именно с такими словами, Епишкин вытягивал когда-то из под лавки в комнате дознаний, азербайджанского барыгу Мафусаила Музафарова.
“А дальше-то? Дальше, что я с ним сделал? Ну, когда вытащил?” - силился припомнить капитан. И, словно прочитав его мысли, форма напомнил. Капитана как шпагой пронзил четкий удар по почкам.
- Эх, жаль у тебя противогаза нет, а то бы Цыганка вспомнили, - посетовал форма.
“Счастье-то какое! Спасибо, господи!” - только и успел подумать капитан перед тем как словил удар сапогом по макушке и отключился.
Утром, не смотря на боль и ломоту в теле, капитан проснулся счастливым человеком. Он оглядел кухню и похолодел: формы на стуле не было.
“Ушел!” - как рыбка сверкнула в его голове мысль. Капитан со стоном кинулся к шкафу - пусто. Заглянул в комнату и сразу счастливо разомлел. Форма спокойно лежала на диване, но не в том виде какой она была вчера, а в своем обычной - китель, рубашка, брюки, аккуратно сложены.
“Пускай отдыхает” - решил капитан, тоже вчера наработался.
Так и пошли у капитана счастливые дни. Днем работа, а вечером и ночью отдых, приятные разговоры, отрадные воспоминания. Форма помнил и знал все, да же то, что капитан и сам успел подзабыть. Например то, как он выкрутил ухо одному молодому гопнику, решившему поиграть с ним в вора в законе. И пускай на следующий день сослуживцы и косились на красно-синий пельмень, торчавший на голове Епишкина. Кто ж на этих баранов теперь внимание обращать будет? Вообще капитану теперь от жизни ничего не надо было. Фактически ему было все равно проживет он один день или сто лет. Какая разница, главное счастье обретено и источник его неисчерпаем. Так думал капитан, не замечая грозы которая над ним собиралась.
Крах произошел неожиданно и просто. Одним прекрасным утром Епишкина остановил в коридоре начальник и бодро так говорит, приказ, мол, пришел из министерства, чтоб при отделении музей организовать, а что за музей без экспонатов - так, чих из жопы. Ты, говорит, капитан единственный форму не сдал, вот и тащи, для музея. Сказал начальник и пошел себе по коридору, даже и не подозревая, что чудом остался жив. Невероятным усилием воли капитан подавил в себе желание вцепится зубами в громадный, подвижный кадык начальника.
Стал капитан думать, как ему избегнуть расставания, да так ничего и не придумал. Собственно, этому его и не учили. Но затосковал серьезно, вообще почти не просыхал. Да и форма почуял что-то, злее стал, и пиздил капитана уже так, по собственной инициативе. Но Епишкин и тому был рад. Решил просто тянуть сколько можно долго. И вот вчера - всё, сказал Начальник последнее слово. Капитан естественно нажрался, да так, как никогда раньше, домой на карачках вполз. Форма его встречает уже.
- Ну, что говноед, уже в мясо? - злобно так спросил форма. А капитан слова сказать не может, язык как жаба полудохлая во рту валандается.
Поднял его форма на ноги к двери прислонил, да как уебет в солнечное сплетение! Блевота из Епишкина прямо фонтаном вырвалась, повалился капитан, от боли круги в глазах зеленые, ползет на четвереньках, а руки на харчах собственных скользят, то и дело мордой в слизь вонючую тыкается. А форма сзади не спеша так идет.
- Протрезвился маленько, мудозвон? - спрашивает. Капитан и рад бы ответить да не может. Тут форма размахнулся, да пинчища капитану прям с пыра, так что сопог чуть не по самую пятку в очко въехал. Взвыл Епишкин как раненый зверь, набок повалился трясется как в припадке.
Форма на корточки присел, прямо в глаза капитану смотрит.
- Продал, курва?
Капитан уж из последних сил на локте приподнялся, захрипел чего-то, а форма ему костяшками пальцев в кадык. Скорчило капитана, засипел, заизвивался, но как только дышать опять смог, сразу отключился.
И вот, то утро. Капитан стоит и шепчет ругательства в бессильной злобе и приступе черной тоски. Форму он искать не пошел, стыдно было смотреть на нее, хоть сейчас она скорее всего спокойно лежала на диване, или еще где-нибудь. “Ведь, ничего ж не осталось..., - в сотый раз говорил себе капитан. - Куда мне теперь? До конца жизни даже поговорить не с кем... Неужели, ничего...”. И тут в похмельной башке сверкнула мысль, столь ясная, что капитан даже прищурился от её ослепительного сияния. Пистолет! Он-то с капитаном тоже с первого дня службы! Капитан хотел кинуться за своим табельным, но адская боль в жопе и башке позволила лишь медленно проковылять из ванной в комнату. Епишкин подошел к стулу, на спинке которого висела кобура с пистолетом, аккуратно вынул оружие. Полными радости глазами он смотрел на пистолет. Вот он тот якорь, что не позволит капитану быть в тянутым в пучину и хаос шторма, удержит его судна у родных и знакомых берегов. “С ним, конечно, не выпьешь, но поговорить-то можно” - не уставал радоваться капитан. “Вот только как он говорит?” - капитан поднес к уху дуло “Макарова” и сразу услышал первый звук - такой тихий, сухой щелчок. “А дальше?” - капитан замер, вслушивался с нетерпением. - “Что он скажет дальше?”.