- Он подходит вплотную и в глаза прямо смотрит. «Падай!» - говорит. Я как стоял, так ровненько назад и свалился. Затылком ударился, жесткачь! Шишка с кулак! – Мазур показал всем кулак, даже потряс им в воздухе. Одноклассники окружили его, сидящего на парте. Прозвенел звонок на урок, но никто не спешил на свое место.
- Покаж шишку! - Славка недоверчиво сощурился и его рыжая от веснушек физиономия приобрела хитрющее выражение. Он единственный, кто не пошел на сеанс Кошпировского в ДК и не видел триумфального падения Алешки на сцене, куда вызвал желающих экстрасенс. «Мать не пустила, сказала, нечего ерундой страдать. И денег у нас нет!» - оправдывался он потом перед училкой, которой директриса школы сделала выговор за отсутствие на сеансе одного ученика. Несмотря на перестройку и свободный 1989 год, всех по-прежнему заставляли посещать мероприятия «в обязательном порядке».
- Перебьешься! Может еще хочешь потрогать?!
- Рыжий, не перебивай, дай дослушать! - отличница Ленка Бырияк строго посмотрела на Славку, он смиренно вздохнул и опустил плечи.
- Леха, рассказывай! Че дальше было? Видения или галлюцинации были? - Ирка Дитрих тоже хотела попасть на сцену, но толпа оттеснила ее от прохода и сколько она не пищала: «Пустите! У меня рубцы!», ее не пропустили. Теперь она с завистью слушала Алешку и хотела все в подробностях знать.
- Еще какие! Это вааще!
- Так, что здесь такое?! По местам, по местам! – Нина Ивановна стукнула по доске указкой.
- Ну вот! Блиииин! – расстроилась Ирка, машинально сжала, поправляя непривычный лифчик, руками свои маленькие груди, пригладила юбку и пошла к первой парте в среднем ряду. Славка и Алешка подмигнули друг другу с ухмылкой.
Все расходились разочарованно и рассаживались, Нина Ивановна записывала, душераздирающе скрипя по доске мелом, тему урока: «Отечественная война 1812 года».

Леха не пытался вникнуть ни в подробности сдачи Москвы, ни в причины поражения Наполеона, ему вообще было плевать на то, что рассказывала, брызгая слюной, училка, он вспоминал события вчерашнего дня...
Он и сам не мог сказать, почему падал на сцене. Подействовал ли на него дар экстрасенса или было неудобно ослушаться этого злого внушительного мужика с ровной челкой и жесткими морщинами вокруг рта. В такие моменты даже не думаешь, а чувствуешь, что лучше сделать так, как говорят, от греха... Экстрасенс казался очень неприятным человеком, и в тоже время манящим к себе, как к возможности чуда. В действительности никакого чуда не произошло. Алешка лежал на пыльном деревянном полу сцены и разглядывал клок спутанных длинных волос перед своим носом, потом переключился на блестящие залысины толстого мужика рядом. За закрытыми веками его глаза двигались, и мужик зажмуривался сильней, что бы нечаянно себя не выдать.
Экстрасенс пояснял зрительному залу монотонным голосом.
- Люди на сцене не спят, их сознание совершенно ясное, они не могут пошевелиться, потому что сейчас их тело отключилось от мозга и интенсивно исцеляется! Вы все тоже исцеляетесь!
Алешка поднял голову и посмотрел на людей, лежащих на сцене. Действительно, никто не шевелился.
- Все закрыли глаза! – скомандовал Кошпировский.
Алеша опустил голову и закрыл глаза.
- Вы все сейчас исцеляетесь! Рубцы рассасываются, шрамы исчезают, проходят все сердечно-сосудистые, кишечно-желудочные, моче-половые заболевания, у мужчин улучшается потенция, у женщин исцеляются гинекологические заболевания.
Алеша приоткрыл немножко один глаз. От софитов над головой ему стало жарко и зачесалось в носу, но он лежал неподвижно и прислушивался к своему телу. Оно исцелялось. Хотя Мазура начали мучать сомнения...

- Мазур, ты слушаешь? – Нина Ивановна смотрела на него уже несколько секунд. – Алло! Гараж!
- Да, да, слушаю. Я вас слушаю, Нин Иванна.
- Повтори, пожалуйста, что я только что сказала!
- Алло, гараж!
- Какой ты остроумный, Мазур! Что я рассказывала по теме урока?
- Ээээ.
Алешка смотрел на доску, а в голове была гулкая тишина, и голос Кошпировского отсчитывал «один», «два», «три», «четыре», «пять».
- Садись! Еще раз замечу, что ты не слушаешь, заставлю писать реферат. И учти, на следующем уроке я тебя обязательно вызову к доске!
«А я не прийду!» - подумал, садясь, Алешка.
- А если ты не прийдешь, - продолжала Нина Ивановна. - Будешь ко мне ходить на каникулах и сдавать все темы! Ты меня понял?
«Вот попал!»
- Понял, спрашиваю!
- Понял, понял! - пробурчал Алешка.
- Так! О чем я?
- Партизанское движение! – подсказала Ленка Бырияк.
- Спасибо, Леночка! Итак, партизанская война велась еще до Бородина! Французы, которые попадали в засады партизан безжалостно уничтожались. Лев Толстой писал...
Мазур очень старался удержать внимание на смысле монотонной речи училки, но это казалось выше его сил. Вместо нее он слышал спокойную красивую музыку и Кошпировского...

«Минута, другая и мы приступаем к окончанию. Вы мягко и легко выйдете из состояния в котором были, если кто был. Прекратятся движения рук, головы. И если от прошлых наших передач кто-то приписал мне в вину, что вращались длительное время руки или голова, то сегодня это легко снимается, легко и прочно. И вам можно и нужно смотреть передачи дальше. Это не вредно и не опасно. Не бойтесь, откровенно, чисто и ясно смотрите в мои глаза, как я смотрю в ваши. И ждите успеха. Постоянно я внушаю вам только положительные внушения. На счете 10 вы прийдете в норму, и те кто положительно и отрицательно относился. И я оставлю след в психике всех тех, кто смотрел, только лишь положительный. Своеобразный психологический заряд возникнет в организме тех, кто участвовал в нашей встрече. На счете 10 вы прийдете в состояние свежести, легкости, бодрости, и необыкновенно хорошего самочувствия. Ведь проснулись среди вас многие те, кто стал писать стихи, кто стал иметь очень хорошее настроение, кто стал работоспособен, кто вздохнул полной грудью, кто стал крепко спать, у кого, грубо говоря, развязался язык и тот стал говорить легко, без заикания. Все это возникло. Вот даже сейчас, в момент нашей передачи, сотни людей легко заговорили, потеряв страх и преобретя свободу выражения своих мыслей. Потерялся у многих страх, страх, который давил и мучал долгие годы. Перестали дрожать руки, и главное, незаметно прошла боль. А у многих прямо в эту секунду, когда я говорю, резко, категорически обрывается боль, где бы она не гнездилась! Тысячи женщин будут сегодня рожать без боли и легко! У многих я стимулирую нормальные процессы выделения молока! У кого не было молока, оно появляется в нужных количествах! У кого было высокое давление, оно падает до нужного предела! У кого было низкое – оно поднимается! У кого были нарушения тазовых органов, это все легко и быстро, молниеносно возобновляется! Заживают душевные раны! Я не сказал многого, что хотел сказать, но поверьте, не нужно все перечислять. Что проходит, как проходит и проходит ли вообще! Я позволяю вашему организму дополнить то, о чем я не сказал, дополнить то, о чем я не подумал. Итак, на счете 10 вы все откроете глаза...»
Мазур вздрогнул от трескотни звонка и открыл глаза. Неожиданно вокруг оказался класс истории, на бурых стенах висели военные карты с красными и синими жирными стрелками, в открытое окно задувал ветер и колыхал грязно-желтую старенькую шторку, а с последней парты открывался вид суетящихся одноклассников, собирающих в портфели тетради и книги. Урок закончился. Алешка потер лоб, встал и вяло потянулся за своим ранцем. Нестерпимо раскалывалась голова.
- Алексей, задержись пожалуйста, - произнесла Нина Ивановна, не глядя на него.
«Ну вот, один к одному! Все из-за экстрасенса этого гребаного! Что б я еще хоть раз пошел эту хрень слушать, да ни в жизни!» - думал Алешка, пока медленно рассасывались, как рубцы от операций, остатки отличников и хорошистов, которые имели потребность задавать после уроков вопросы и подхалимски восхищаться познаниями учителей.
- Лешенька, подойди ко мне, - наконец, ласково глядя, обратилась к нему Нина Ивановна. – Ты что-то бледный. Плохо тебе?
Алешка подошел, сел и молча уставился в исписанную ругательствами парту. Самым оригинальным ему показалось поэтическое сообщение:
«Над селом бревно летало,
Серебристого металла.
Развелося в наши дни
Неопознанной ху*ни!»
Он еле сдержался, что бы не хохотнуть вслух. Это была свежая надпись, злободневная.
Нина Ивановна смотрела на Мазура. Кучерявый чуб своенравно торчал над худым, вытянутым лицом с крупным носом и какими-то очень взрослыми глазами. Вытянулся и похудел Алешка за последний год, совсем недавно он был гладким пухлым мальчиком с розовыми, будто бархатными щеками. А сейчас лицо его повзрослело, возмужало, над верхней губой торчали редкие мягкие волосики. «У Васьки моего тоже только усы пробились, а его воевать! Боже, боже! Будь он проклят, этот Афганистан!» - подумала учительница и почесала покрасневший глаз, будто в него попала мушка.
- Я видела как ты вчера на сцене-то шандархался! Бедненький, наверно сотрясение мозга получил.
- Не...
- Да как же «не»? Последний раз так вообще пластом-то упал! Что, прямо так действовало?
- Ага.
- Прямо вот будто ноги сами подкашивались?
- Ага.
- Да что ты все «ага» да «ага». У меня что-то ни руки не поднимались, ни ноги. А тебя так прямо и проняло?
- Да говорю же!
- Больно было?
- Не было.
- А что ты чувствовал?
- Ничего.
- Ладно! Иди уже! От тебя все равно толку не добьешься. Дурят народ, ох чувствую, дурят.
Мазур, обрадованный что не заставили писать реферат, быстро улепетывал из класса.
- Да, не забудь, - услышал он уже у дверей. – Тебя обязательно спрошу на следующем уроке. Готовься!

Алешка спустился по лестнице, стараясь не наступать на плевки, зашел в туалет, умылся холодной водой из маленького ржавого краника и поплелся по коридору к выходу из школы. Хотелось на свежий воздух, а еще лучше домой, спать и никогда никого больше не видеть. На Мазура порой находило что-то, он вдруг начинал испытывать сильное отвращение ко всему окружающему, до тошноты, до рези в глазах, до гулкой и тупой головной боли. Хотелось выключить этот мир как электричество в комнате и самому выключиться и спать.
- Что-то устал, - сказал он себе.
- Мазур! – раздался за спиной голос Ирки Дитрих. Он не обернулся, а продолжал идти к двери.
- Алешка! Мать твою!
- Ты че ругаешься? – сказал он по-прежнему на нее не глядя. - Отличница, тоже мне!
- Погоди! – она догнала его и шла рядом. – Ты дорассказать обещал про экстрасенса этого, Кошпировского!
- И че?
- Расскажи!
- Не хочу!
- Ну пожалуйста!
- Покажешь сиськи?
- Что?! Ну ты козел!
- Ничего. Отстань от меня, - Мазур ускорил шаг и не оборачиваясь направился по протоптанной между елей тропинке, ведущей к дырке в школьном заборе. Ее заделывал каждый месяц сторож Михалыч, но упрямые ученики не хотели обходить и каждый раз дырявили сетку-рабица снова.
- Подожди! Я согласна!
Алешка остановился. Вообще-то смотреть на сиськи ему сейчас не особо хотелось, как и на саму Ирку Дитрих, но такую возможность нельзя было упускать. К тому же фантазии о женщине и ее грудях молниеносно овладевали мыслями восьмиклассника даже при самом сильном сотрясении мозга.
- Ладно. Пошли. Но сначала покажешь!
Ирка, присмиревшая и молчаливая, шла рядом и стыдливо румянилась. Ее уже не волновал экстрасенс Кошпировский, она старалась вспомнить, какой на ней лифчик. Если старый мамин, застиранный, давно уже ставший из белого серым, будет очень стыдно показать его Лешке, а на ней наверняка именно он, ведь новый, изысканно черный, купленный на рынке у торгашей, она старательно берегла для такого вот случая как сегодня. Непредсказуемость жизни часто ставила Ирку в неловкие положения, как в прошлое воскресенье на дискотеке, когда она, нафуфыренная, напомаженная, вся опрысканная туалетной водой «Ландыш» стояла в самом темном углу за колонками и плакала, пока парень, которого она считала своим, танцевал медленный танец и в засос целовался с крупной крашенной под цыпленка блондинкой. Ирка была свободна от обязательств, ничто не мешало ей оголить перед одноклассником грудь, даже хотелось сделать это на зло Ему, а Мазур давно нравился ей своим грубоватым нравом и показным презрением к женскому полу, хотя для нее он, конечно, был малолетка.
- А куда мы идем? – спросила наконец она.
- Ко мне домой.
- Зачем?
- А ты хочешь прямо на улице оголяться?
- Ну... Не... А твои родители?
- Они на работе, сестра в школе. Не ссы, кроме нас никого не будет.
- А ты приставать не будешь?
- Нужна ты мне, приставать!
- Смотри мне, Мазур! За меня есть кому заступиться.

Алешка открыл обитую бурым дермантином входную дверь ключом на черной веревочке, которую носил на шее.
- Входи. Я щас.
Он прошел в детскую не разуваясь, снял дырявые носки и долго рылся в шкафу, отыскивая другие, но все попадались без пары. Алешка выуживал их, раздраженно бросал на пол и ругался себе под нос. Пришлось идти в дурацких салатовых тапочках на босу ногу. Но Ирка была погружена в раздумья и не обратила внимания на его ступни.
- Чаю будешь? – предложил Алешка, заходя в зал.
- Давай.
- Пошли на кухню.
Мазур поставил на газовую плиту чайник, зажег конфорку от электро-зажигалки, которая резко и звонко трескнула, как электрошок, и уселся за стол напротив Ирки.
- Ну что, показывай!
- Прямо сейчас?
- А чего ждать? Потом будем чай пить, делиться впечатлениями.
- Я стесняюсь. Здесь свет яркий.
- Так ведь день же!
- Давай в зале, там шторы. И... Я сначала сниму, а потом позову тебя, ладно?
- Добре. Дуй тогда - раздевайся.
Ирка ушла и не звала долго. Алешка ерзал на стуле, чувствуя сильное возбуждение и не зная как его унять. До сих пор он только однажды трогал живую женщину, но она была намного старше его и сильно пьяна к тому же, все происходило в канализационном мраке подвала, куда затащил его Мара, пообещав сюрприз. После того случая у Алешки осталось устойчивое чувство гадливости к женскому телу и страха перед подвалами. В его сознании даже как-то соединились стыд полового влечения и запах прелых, склизких труб канализации, пыли, теплый мрак. Он вспомнил фотографию красивой голой женщины, которую подогнал ему в подарок Бриля, как он долго разглядывал ее, зажав между ног подушку, и ожидание томительного счастья собиралось в паху. Но сейчас совсем другое дело, с Дитрих они знакомы тысячу лет, и нет никакой связи между той женщиной на фотографии и отличницей Иркой. Это все равно что пытаться совместить Старика Хоттабыча из фильма и экстрасенса Кошпировского. Чудеса бывают только в сказках, а красивые голые женщины на затертых черно-белых фотографиях, особенно если тебе всего пятнадцать. «Скоро шестнадцать!» - сказал вслух Мазур и мысли его потекли дальше...

Ирка Дитрих разглядывала корешки книг за стеклом серванта. Пушкин, Лермонтов, Толстой – классики стояли в неприветливых, строгих подписных томах и казались недоступными и ненужными, как королева Англии Елизавета II. Там же были семейные фотографии, некоторые в рамках, другие так, прислоненные к книгам. Ирка знала родителей и сестру Лешки, и сейчас рассматривала внимательно, как знакомых людей, про которых приятно сплетничать. Мама, Валентина Федоровна, миловидная полная женщина маленького роста со строгим учительским выражением лица преподавала русский язык и литературу в школе, но у их класса не вела из этических, как ей казалось, соображений, держит на правой руке толстую девочку пяти лет, а слева стоит темноволосый пухлый мальчик. Все очень серьезные и немного напуганные, смотрят из фотографии прямо на зрителя, будто решились на подвиг и теперь говорят: «Вот видишь, какие мы!» Ирка знала, что отец Лешки пьет, наверно поэтому на фотографиях его не было, только на одной, стоящей в серванте боком, был худой мужик в телогрейке, который показывал на шампуре шашлык и широко улыбался. Ирке надоели фотографии, она пыталась рассмотреть свое отражение в зеркале серванта, но из-за книг была видна только узкая полоса, в которой помешалось недостаточно Иркиного тела, что бы она могла удостовериться в его красоте. Она уже посмотрела, расстегнув на школьной форме пуговицы, что на ней тот самый страшный лифчик и теперь решала, снять ли платье совсем или только распахнуть на голой груди. На какой-то миг пришла мысль вообще отказаться от сделки, на самом деле ей было плевать на экстрасенса, и что-то унизительное было в том, что бы оголяться вот так, без любви, но воспоминания о Сереге, целующимся с белобрысой сукой на дискотеке, казалось еще унизительней, и Ирка уже хотела не просто показать Мазуру сиськи, а отдать ему свое девственное тело на растерзание целиком. Но было страшно и как-то неловко, Ирка решила, что не станет его звать. Она быстренько скинула форму, сняла лифчик и одела платье опять, расстегнув впереди все пуговицы и придерживая края на груди рукой, села в кресло и стала ждать, когда Мазур не выдержит и зайдет в комнату, но он почему-то не заходил...

Их заставлял падать снова и снова. Сначала вместе с Алешкой на сцене было полно народу, в основном молодые женщины, пожилых Кошпировский отсеял сразу без объяснений причин. Сейчас-то Алешка понял, что старухи могли при падении поломать свои хрупкие кости, и целитель оказался бы вредителем на глазах у всех, а тогда он решил, что, как любому нормальному мужику, экстрасенсу больше нравятся молодые бабы. В первый раз Кошпировский скомандовал всем: «Падайте!», пятеро остались стоять – их экстрасенс попросил пройти на место в зрительном зале как нечувствительных к благотворным энергиям. После сеанса исцеления был приказ: «Встаньте!». Кошпировский отсеял еще несколько человек. «Падайте!» Трое остались стоять, и многие упали ненатурально, не хотелось удариться о пол еще раз. Их отправили вниз под шепот зрителей. На сцене осталось семеро человек. Кошпировский подходил к каждому персонально. «Падай!» - говорил он тихо и смотрел свом злым, жгучим взглядом. Если пациент не слушался, Кошпировский говорил громче, на третий раз кричал. Этого не выдерживал никто. Алешка смотрел, как сказал экстрасенс стройной женщине с косичкой: «Падай!». Она подняла нарисованные бровки, едва заметно мотнула головой и осталась стоять. «Падай!» - громче повторил экстрасенс. Женщина закатила глаза и опала мягко, аккуратненько расстелив себя на полу. Экстрасенс удовлетворенно покачал головой и направился к Мазуру. Его взгляд из под бровей, равнодушный, настойчивый, буравил Алешку «глаза в глаза», пока пацан не сдался и не опустил их вниз. «Падай!» - потребовал экстрасенс. «Черта тебе лысого!» - подумал Лешка и вдруг заметил на штанах у экстрасенса, прямо на ширинке, маленькое кругло пятно. Он усмехнулся. Из злого волшебника Кошпировский превратился в обычного человека, нахального, дерзкого, на свой страх и риск дурившего всю страну, настолько неискушенную, доверчивую и дикую, что обычную соль принимали за панацею от всех болезней и заряжают воду в трехлитровых банках перед телевизором, но все же обычного человека, который плохо стряхивает в туалете. Мазур поднял голову и смело посмотрел Кошпировскому в глаза. «Падай!» - настойчиво повторил тот и направил в лицо Алешке ладонь с растопыренными пальцами. Мазур усмехнулся и подмигнул. Такая реакция удивила Кошпировского, но он уже набрал в легкие воздуха что бы громко гаркнуть, как Лешка вдруг начал падать назад совершенно ровно, не сгибая коленей, не наклоняясь туловищем и шлепнулся на пол с таким грохотом, что в первых рядах вскрикнули несколько женщин, решив, будто он проломил головой пол. Мазур ударился затылком и сознание его померкло.

- Эй, парень! Ты в порядке? Иди! Сеанс уже заканчивается! – Кошпировский тряс его за плечо.
Алешка сел. Его тошнило, в глазах мелькали красные огоньки, а голос экстрасенса казался тягучим, вязким, противным. Шатаясь, Алешка спустился со сцены, держась за стенку, прошел к выходу из зала, вдоль гардероба и оказался на улице. Здесь он сел на корточки и прислонился к стене. В душе царило опустошающее чувство бессмысленности. Что он хотел доказать этому экстрасенсу?
- Парень! – его звала слишком хорошо одетая для провинции женщина с прилизанными светлыми волосами, - Слышишь!
- Чего?
- Мы хотим предложить тебе сотрудничество.
- Какое?
- Будешь ездить с нами и на сцене падать. Сегодня бесплатно ударился, зато теперь мы тебе деньги будем платить.
Мазур сплюнул в пыль у ее ног.
- Хорошие деньги! - произнесла она, многозначительно подняв одну бровь.
- Да идите вы... в жопу!
- Но, но, мальчик! Не надо грубить!
Она развернулась, сказала тихо: «Придурок» и скрылась в пыльной прохладе ДК.

Терпение отличницы кончилось.
- Мазур, - позвала она. – Алешка!
Тишина.
Ирка встала и на цыпочках прошла в кухню. Мазур спал, положив голову на руки, чайник безнадежно кипел. Она выключила газ и, склонившись к уху Алешки, крикнула:
- Подъем!
- А! Аааа! Что! Ты очумела?
- Сам ты очумел! Тебя в соседней комнате обнаженная девушка ждала, а ты дрыхнешь!
- Да пошла ты!
- Придурок!
Ирка убежала обратно в зал, схватила свой портфель и вещи и уже была почти у двери, когда он схватил ее за руку.
- Ладно тебе! Прости! Я с перепугу. У меня голова болит. Давай в другой раз.
- Другого раза не будет! – она высвободила руку и надменно дернула за дверную ручку.
- Да погоди ты!
- Чего тебе?
- Ты еще интересуешься экстрасенсом?
- Ну...
- Ир, это все вранье. Только не рассказывай никому, ладно?
- Почему?
- Я прошу тебя об этом!
- Хорошо...- она улыбнулась и намотала на палец прядь волос. - Но у меня будет условие...