1.
Денёк этот летний, понедельник, с самого утра выходил яркий, солнечный. Только Сережке плевать было, какая там погода. Болтался он на опушке, ждал Ветку. Сидел вялый, маялся. Плыли над ним облака, тянулись себе по небу, над сосновым клином, над заборами, над старыми бревенчатыми сараями. Сережка потащился было в малинник, но ягоды оказались жуть-кислятина. Со злости посшибал он сонные одуванчики. Потом взялся жевать терпкую заячью траву. И бродил в зарослях, и плавился в бузинных кустах, пахнущих отравой. В самый полдень, когда солнце накалило крыши дач, будто кто его окликнул. На, мол, на, подавись своей Веткой!
Мелькнуло за калиткой зеленоватое платье. Ветка вышла, встала у сосны, огляделась, нос сморщила, потянулась. У Сережки жар пополз от груди к шее. Ветка, Веточка… Хитрая, быстрая, тонкая. Только не выносит, если начнешь про причёску там, про походку. Ухмыльнётся, взглянет, брови поднимет, скривится. А сказать-то как хочется, В-в-веточка… Хмурая она сегодня. Глаза на него подняла, кивнула. Пойдем, мол, раз обещала.
Давным-давно на опушке сколотили поселковые плотники вышку с лестницей, поставили барьеры, брус на подпорках, подвесили шину на цепи. И вышла собачья площадка. Место укромное, самое для них подходящее. Ветка и Сережка остановились и смотрели теперь на горячие крыши, туда, где в воздухе плавало марево. Сосны раскачивались у них над головами, шуршали хвоей, поскрипывали. И светлые пятна падали с неба в заросли крапивы, в мягкие лопухи, гладили острые Веткины колени.
Ветка легко подтянулась, уселась на брус. По выходным тянули сюда собак, учили ровно ходить, не бояться. Как же орали хозяева! А псы визжали, лаяли хрипло. Лапы-то скользят. Вот и у них с Веткой похоже выходит. Цап за шкирку и к бревну. Пошёл, пошёл!
Сережка выпрямился, сглотнул, выкатил глаза. Держаться надо прямо, в лицо смотреть, в самые глаза. Ловкая Вета, Веточка, но и злая, злая, а лучше её на свете нет. Глаза темные, брови ровные, стрижка короткая. Веснушки на переносице, две родинки на шее. Одна над другой. Ветка смотрела в сторону, будто плевать ей. Так еще хуже выходит, не уследишь, когда ударит. И упирались Веткины колени Сережке в грудь.
А самой Ветке скучно бывало, сначала, до первого-то раза. Ну, вытянулся перед ней мальчишка, стоит смирно, а губы вздрагивают. Значит, боится. Знает, что сначала она всерьез влепит. Нет, не годится этот Сережка. Долговязый, руки сильные, на полгода старше, а толку-то. Она его у Ленки запросто отбила, в полтычка. Ну, что ты, что? Стоит, дурак дураком, на щеках пятна красные, а еще ведь не била. Глаза круглые, по полтиннику, мыльные. Пялится, оторваться не может. Нашел тоже сокровище. Сейчас я тебе, сейчас…
Ветка прищурилась, сжала губы, быстро подняла ладонь. Р-рраз! Не успел Сережка моргнуть. Дальние крыши, политые солнцем, мигнули и погасли. Крепко влепила Ветка, с оттяжкой. Подбородок у Сережки дрогнул. Ну, заплачь еще, заплачь! Что же лезешь?
Ветка усмехнулась, ладошка ее успокоилась, улеглась Сережке на плечо. Он подался к ней. Тут и выскочила к Ветке любимая её минутка. Когда жалко становится до слёз. Прижалась щекой, губы скользнули по горячей коже. Ткнулись неловко носы, потерлись. Глупый, как щенок. Носом тычется, тьфу! Сережка повернул было голову. Ветка нахмурилась. Он знал, что снова ударит.
- Сереж-жж…
Ветка еле губы разлепила. Слова мешались, слипались, путались слова. Жарко обоим, лица печёт. В ветвях над ними хлопнули крылья. Щелкнуло, как щипцами. Ничего, ничего, это вороны. На-пле-вать. День ли, ночь, Сережке сейчас всё едино. Новенький летний мир вокруг сжался до Веткиного лица рядом. Горячка смертная, целовать, как с карниза прыгать. Громыхали где-то там, в брошенном дне, крыши, лаяли псы, пылили дороги и плыли облака. А ему одно выходило, прижаться к Ветке и замереть. Сердце молотило, будто сейчас на траву выскочит.
Ветка сморщила нос, выдохнула Сережке в шею:
- Еще…
Сережка отодвинулся, заглянул ей в лицо. Глаза у Ветки блестели. Он вздрогнул. Ждать страшно, бояться стыдно. Но потом Ветка ведь поцелует. Потом… Щеку обожгло. Ударила теперь слабо. Потом крепко провела ладонью по лицу, оттёрла слезы, прижалась к Сережке, губами нащупала свежий след от пощечины. Сама потянулась к нему, съехала с бревна, оказалась совсем рядом. Какая же ты худенькая! Ромашкой пахло и еще сладким чем-то, может, малиной. Легко так, тонко пахло. Сережка сжал её руки. Можно, да? Тогда обнял.
Так и застыли они под соснами. Проплывал над головами стук молотков по жести, лай, скрип. Звуки мятые, чужие, выскакивали над поляну и таяли, таяли.
- Виталь, чтоб тебе, а ну, иди сюда! Вита-аля-аа…
Старуха за забором орала на невидимого Виталю всё громче. И жар между ними погас, будто просыпался на траву. Ветка встрепенулась, повернула голову. Волосы прошлись щекотно по Сережкиному лицу. Он потёрся в ответ щекой, но Ветка отпрянула, высвободилась и пошла к тропинке. Сережка ожидал, что травинки под ней не прогнутся. Так и поплывет над тропинкой, легкая, будто нарисованная.
- А завтра?
Ветка обернулась, пожала плечами. Улыбнулась растерянно. Сережка хотел сказать, что будет ждать, так ждать, как никого не свете. Что живет только ей, Веткой, маленькой, жаркой. Что она такая, так-а-аа-ая… Все твои напряги понимает, как никто на свете. Но только руками развёл. Нельзя про это, нельзя, нарвёшься.
Ветка сморщила лицо, захватила ладонями щеки, показала Сережке кивком, потри, мол, а то заметно. И пошла к калитке, внимательно глядя под ноги. Собаки за выходные нагадят, не пролезешь. Скалятся собаки, клыки лезут из пасти, воют, прижимают уши. И запашина от них, ужас!
Сережка всё смотрел ей в спину, вдруг обернётся. Солнечное пятно промелькнуло вниз по стволу, ослепило его. Сережка провёл по лицу ладонью. Больно, стыдно, страшно? Теперь не понять. Врут ребята про то, что Ветка вечерами с Витькой гуляет, с чернявым парнем, у плотины. Конечно, врут. Завидно, вот и трепят.
Ветка шла по дорожке, обходя узловатые корни. Радостные, оживляющие черточки в ее лице разом растворились, погасли. Сделалась безразличная, даже мрачная. Вот она нахмурилась, вздохнула жалобно, покачала головой.
Ну, что, нравится тебе? Два раза залепить крепко, чтоб смотрел в самые глаза. Потом обнять, прижаться крепко. Потом еще хлестануть, послабее… А Сережка стоит и ждет. В глазах мелькает что-то. Барашки, наверное. Мелкие такие, слабые барашки. Делай с ними, что хочешь. Блеют, бедные, таращат глаза. Вот с Витькой не так, он хотя бы злится. Раскраснеется, губы прыгают, так и чешутся руки врезать ей в ответ. Куда интереснее, когда не знаешь, что дальше выйдет.
На углу попался ей дядька. Рядом живет, бабке про водопровод втирал что-то. Рожа толстая, пузо из-под майки свисает. Мерзотный. Др-с-сссте! Веткин взгляд без интереса скользнул наискось и вниз. Что он пялится, будто кино какое. На девочек так смотреть не полагается. Ну, не полагается и всё, стыдно ведь. Веткина ладонь раскрылась, сжалась в кулак. Эх, ей бы сейчас… Взять бы тяжелый военный автомат. Ствол дядьке между лопатками сунуть. Он тогда всхлипнет и спросит чужим дрожащим голосом, за что, мол, Веточка. Может и заплачет. А Ветка поскребёт пальцем по крючку, потянет медленно. За что, за что? Сегодня вышел, дядя, указ, всех мерзотных к стенке. И крючок дальше, дёрг-подёрг. Загрохочет на всю округу. То-то же, прячьтесь, пузатые, пока всех не постреляла. И потом стала бы его жалеть.
Но не попалась ей рукоятка в рубчиках косых под руку. Вокруг только мирные лопухи, куриная слепота да осока.
Ветка снова вздохнула. Да, трудно им, девчонкам, живется. По вечерам с парнями не гуляй. Курить не смей! Гольфы, майки да трусы чтоб чистые всё время, обстираешься прям. Бабке газеты носи. С-с-скукота. Сдачу всю опять же баушке. Ну, зачем тебе, Вета, деньги? Это вам как? И тушь свою Ирка затырила, не сыщешь. А к вечеру, хочешь, не хочешь, надо глаза подрисовать.
Ветка нахмурилась, ладонь ее поползла от бедра к колену. Разгладила подол, дёрнула его вниз. Бабка-то, даром, что слепая, насквозь прожигает, где да что. Вон, мол, на рукаве, запачкано. Куда со двора пошла? Твое какое дело, куда, горох на поле сеять. Сейчас прицепится, потащит на станцию. Сережка этот еще крутится тут целый день, выжидает. Как бы его отвадить?
Мальчишки слюнявые, пыль, тр-р-рава. Только светиться с ними. Вот солдаты, это другое дело! Кому ж такие не понравятся. Здоровенные, наглые, глаза пустые, оловянные, гимнастерки линялые, сапоги пыльные. Никого не боятся. Рыжая Лидка как увидит, рот раскроет, рожа сонная. На ходу обмирает, дура. Девчонки все, как одна, знают, что солдаты вечером сидят у плотины, на том, на военном берегу, против обрыва, у самого антенного поля. Сидят, девок высматривают. Если пройдет какая, сейчас свистнут, вдруг оглянется. И полетят через речку камушки, в записки завернутые. Только туда одной соваться нельзя, надо с подружкой. Бабка что, она спать рано уляжется.
У самой калитки буркнула Ветка лопухам: «Собачонка!» Лопухам-то плевать, плевать. Жасмин сдержанно кивал. С-ссобаччч-онка, онка, нка…
И цвёл на Веткиных щёках румянец.
Она давно уж шмыгнула в свою калитку, а мордастый её сосед никак не мог успокоиться. Вспоминал, как ходит девчонка эта, руки висят, будто чужие. На ходу вихляется… Глядеть не на что, а торчит в кустах с парнями, обнимается. Шалава мелкая. Худая, вёрткая, глаза блестят, на кошку похожа. Надо будет к её матери зайти, рассказать про дочурку-то. Мамашка, небось, полагает, ангелок растет.
До самого дома мордастый представлял, как скажет всё это тихой Веткиной матери. Шёл он и улыбался. А на крыльце остановился, задумался. Завидно тебе, что ли? Выходит, завидно.
Долго смотрел на растрепанный боярышник, что тянулся по забору. Дальше, между жёлтыми, будто краской выкрашенными, сосновыми стволами, виделись развилка пепельной от времени старой берёзы. Когда-то там, в рощице, была маленькая танцплощадка. Радиола на столе, скамейки по стенам. А он был молодой, носил серый пиджак, дружил с кудрявой Лерой. У нее была клетчатая юбка, а на шею повязывала Лера яркий шелковый платочек, который стянула у мамы. И когда шла кудрявая Лера впереди, вот так же висели ее руки вниз, без всякого дела, как у встреченной на опушке девчонке.
Мордастый вздохнул, аккуратно заправил майку в треники, обтянув живот. Ладно, пускай.
Откуда ему было знать, про приговор, про расстрел в лопушиной чаще.
И долго еще белесые пятна света носились по траве в полном одиночестве. Потом солнцу надоело греть кривые перила вышки, лучи протянулись глубоко в лес и растворились в душистом сухом воздухе. Никого не было на поляне. Ни мальчишек, ни собак, ни солдат.
- Виталя, Ви-ииталь, вот с-ссатана!… - надрывалась старуха.

2.

Посидеть еще немного? Ну, посиди. Дёрнуть рюмку? Давай. И добавить? Нет, хватит с тебя. Подъем, капитан! Сейчас, сейчас, встану и пойду. Тут недалеко.
Пошарил у ворота, крючков привычных не нашёл. Так не в шинели, что крючки-то искать. Оделся я в тёмное пальто. И гражданский костюм нацепил, вполне еще приличный. Тот самый, в котором на Вере женился. Когда же это было? Семь лет тому назад. В загсе на Бауманской. Там трамваи всё звенели. Летние трамваи, нарядные. Вера сидела рядышком, завитая, нервная. Не подходи, обожжёт. «Шмагин, - шепнула она, - ну, как, боисся?» А чего мне бояться. Не в атаку ведь, жениться. У Веры проступали пятна розовые на шее. Появлялись, проползали, пропадали. Казалось бы, что ей с надежным военным волноваться. Кто его знает, может, в последний момент стукнуло Вере в голову завитую, туда ли мы едем. Может взять, да и разбежаться, пока не спросили, согласны ли, мол, вы и всё такое прочее.
Но нет, справилась тогда Вера, распрекрасная тоненькая Вера. Пошли мы в белый зал, где и ответили высокой тетке в костюме, как положено. И жили года три ничего себе. Появились словечки между нами, ласковые такие, что говорятся по вечерам. И субботы случались хорошие, длинные. Ничем не занятые, приятные, специальные такие субботы для двоих.
А потом стала Вера мне врать. По мелочи. Я, мол, сегодня, к Томке поеду, поздно вернусь. К Томке, так к Томке. Поздно, так поздно. И как-то приехала она от очередной подружки, вышел я в прихожую встречать. И взглянула Вера на меня, так взглянула, будто выстрелила. Я и сообразил, куда она ездит и зачем. Только вида не подал. Ну, бывает, запутается женщина, а потом опять в колею войдет. С кем не случается. Я ведь привык к ней, к нервной, к завитой своей Вере, к Вере худенькой. Только потом стала она Веркой насмешливой. Раньше всё, бывало, если случилось что, прижмется ко мне, лицо на груди спрячет, голову вверх поднимет и шепчет: «Шмагин, как быть?» А тут стала она улыбаться криво, одну бровь кверху тянуть. Что ты, мол, сказать-то можешь, капиташка. Я всё молчал. Ждал. Тогда стала она скандалы разводить. Ты, мол, бирюк, ледышка. Живу, будто одна. Конечно, ясно уж было, не поедет та лодочка дальше, о которой на свадьбе тесть говорил. Может, он и вправду такой, нелюдимый. Ей, новой этой Верке, Верке насмешливой, виднее.
Прихожу как-то с дежурства по училищу, а у нее уж все собрано. Как будто на юг ехать, чемоданы да пакеты. «Ухожу, - говорит Верка, - от тебя, врать надоело. Понимаешь меня, Шмагин!» Понимаю, как не понять. «К кому же ты, Вера (Вера завитая, Вера бледная), уходишь? Интересно просто, к кому?» - «А почему, неинтересно тебе, нет?» - «Ты же сама сказала, врать надоело. Поэтому». Верка расстроилась, пошла розовыми красивыми пятнами, глаза скосила. Только не плакать же ей при таком раскладе у него на груди, как привыкла. Да и сама Вера уже другая была, не та, что на Бауманской, в загсе, где трамвай всё звонил, на мост просился. Носик аккуратно платочком потёрла, сказала напоследок, на развод сама подаст. И уходит она к обычному мужчине, к гражданскому. А жизнь её дальнейшая меня, Шмагина, не касается. Ну, не касается, пусть так. Только как пошла она к дверям, тут я понял, что ждет она, бледная и тонкая, ждет от меня важных, кратких слов. Оставь, мол, сумки, давай сядем, подумаем. Только промолчал я. Хлопнула Верка дверью и уехала.
Расстроился тогда всерьёз. Засел дома и пошло-поехало. И противно, а пью. Мишка-друг через пару дней припёрся. «Бросай, - говорит, - Шмага, свою волынку. Эка невидаль, не та попалась, подумаешь! Тебя Капкан спрашивал. Тоже, понимаешь, переживает». Капкан у нас мужик на ять. Плотный такой, надежный. Илья Григорич в генеральских шикарных брюках.
На следующее утро, когда за окнами возилась еще снежная муть, начищенный и выутюженный шагал я по коридору. Вот и дверь знакомая, «учебный класс номер двенадцать». А за дверью полкаша наш старенький, Перминов, развесил плакаты и бродил с указкой. «Вот, товарищи курсанты, схема первая. В центре крупные буквы «пэ» и «эм». Что бы это значило? Некоторые из вас подумали, наверное: «Перминов - …». Ответ неправильный. Так обозначается планетарный механизм. Почему его называют планетарным? Селезнев, почему?»
Коридор светлый, широкий. Шел я и улыбался. И закрутилось, смена, дежурство, снова смена. Стук-перестук каблуков по плацу. «Пэ-ээ-т з-зз-знамя пэ-ээлка, р-рр-няйсь… Перр-рр р-роота… И-ии, р-ррыз!» Тут все правильно, до точечки распоследней. Я и оттаял понемногу.
Конечно, попадались мне и другие тётки, после Веры-то. И завитые, конечно, тоже. Только не заладилось с ними. Раз сидели у чернявой одной, у Любаши. Аккуратная, нечего сказать, домовитая. И припёрся ее бывший. «А-а, - говорит, - военный! Что-то военные сюда зачастили. Счас я тебя сделаю!» И сделал. Кипяток у меня в голове плеснул, случается иногда такое. Сгрёб я его и с лестницы провернул. Люба вскинулась, трясется вся, плачет. Жалко ей стало, что об пол бывшего приложил. «Ах, - кричит, - убили!» Какое там убили, боров этот еще лет двадцать протянет. Потом, когда наладили бывшего совсем, отдышалась Люба и говорит: «Знаешь, Костя, не получится у нас с тобой. Ты меры не знаешь, мне с тобой страшно будет. Как ты его поволок, у меня сердце прям, стук, и встало. Я так не могу. Может, ты и прав, но никак. Понимаешь?» Понимаю, никак. Цацкайся со своим парнем синим сама.
Вообщем, тёток этих совсем я отставил. Училище только и видел. Стрельбы учебные и боевые, проверки, дежурки, а весной что же, весной абитура. И такая карусель день за днем. Это ведь только кажется, грубятина там у нас, кирза, сапоги, шинели, ватники, мазут да брезент. А ведь нет-нет, выглянет и серьезное, честное, стойкое такое из жизни выглянет. Не шутка ведь, просчитать, какая у навесной стрельбы плотность. Надо кое-что понимать. Вычертишь схему на калечке рыжей тушью и радуешься. Понял тебя класс курсантский, снова радуешься. И в этом оказалась длинная надежная линия. Раньше и не думал про такое. А как-то на плацу развернулись, Капкан голову повернул, каркнул: «Сми-и-ии-ррр! Слу-ууший…» Как будто что-то в сердце ткнулось, вот как Веркина голова всё равно.
И как с тетками перестал возиться, стал я замечать, на Новый год там или у ребят что-нибудь, свадьба, новоселье, сядет рядом какая-нибудь, в глаза заглянет, пойдемте, мол, капитан, потанцуем. И дальше всё по рукаву гладит, будто пробует, настоящий ли. И духи розовые, приторные, как по приказу, у каждой третьей. А, может, просто я, Шмагин, постарел. И совсем без тёток выходило спокойнее. В училище их ведь немного. Кассирша, поварихи, врачихи, преподши приходящие, из гражданских вузов, и всё. Кивнешь и дальше шагаешь. Зная такое, Капкан везде меня втыкал, способный, мол, офицер, не торопится домой-то, вот пускай себе. Звездочки мои небольшие, привычные, обещали скоро сменить на одну крупную, майорскую. Стал я понимать, как в училище еще лучше обучение устроить. Допзанятия там, для отстающих. Выгонишь их в парк, поставишь у танка и давай. «Люк механика открыть, время пошло!» А из первогодков не всякий знает, куда там сунуться, да и ворот у люка тугой. А мало ли, как в жизни приключится, по броне снаряд врежет, питание отрубится, что тогда делать станешь. Маму звать, что ли. Мне же, дураки, потом спасибо скажете.
И пускай Сухарем за глаза зовут. Я не в обиде. Зато три роты в лучшие вывел. И с другими разобрался бы, дай срок. Только вышла одна штука. Какая? Вот эта самая, из-за которой и сижу теперь в стекляшке, на Фрунзенской, пялюсь на прохожих. А в училище напрасно меня ждут.
Надо по ранжиру мысли расставить. И начать с экзаменов для абитуры. Абитура ведь что такое? Каждый год, весной, собираются в училище молодые ребята. Приезжают с гражданки и из войск. Крепкие, веселые. И много их, много. Все хотят к нам, в краснознаменное, поступать. Это, конечно, хорошо, что снова тяга к военному делу появилась. Только разные ведь они, надо присматривать, мало ли что. Те, что из войск, дембеля, то есть, могут гражданских сгоряча и провернуть. Хотя крупных драк давно не было, чтобы там с травмами серьезными. А все равно, и Капкан, и замы его сутками домой не уходят. Ну, а уж про меня, что говорить. Шмагин всегда на посту. Надо, так надо. По взгляду сразу вижу, какой паренек изнутри. Если бычится, в глаза не смотрит, так такого к сержантам, со старших курсов, мигом наладим. А к тем, что из войск только что, к бывшим дедушкам, другой подход имеется.
Заступил я на дежурство по училищу. Медкомиссия еще тут замешалась. Доктора понаехали, парней выстукивать и выслушивать, разводить писанину. Вот и крутись, с одной стороны ночью ребятки норовят пьянку устроить, в самоволку свалить. А с другой стороны, белые халаты меня поедом едят. Тащат всякую мороку, стекляшки, лекарства, лампы, плакаты разноцветные. Для проверки. И за всем смотреть надо. Ребята наши не возьмут гадость такую, уж я знаю, что им нравится. А ведь расшибить могут, по глупости. Но за новичков, особенно войсковых, ручаться не стану. Главный медицинский пузан все лезет, почему, мол, до сих пор для окулиста, кабинет не оборудован. Откуда я знаю, почему, р-р-разберёмся, тр-щщ начмед.
Попался мне на глаза один парень. Из абитурки. Высокий, видный. «Как, - спрашиваю, фамилия?» Оказывается, Тарасов. И все бы ничего, только на докториц засматривается, потому и отметил его. Прям глаз не отрывает. Нехорошо это. Если там курсантик мигает, тянется, мнется, когда тётки мимо проходят, это ничего. Долго в глухом углу сидел, а тут девчонки какие хочешь по улицам крутятся, вот он и тушуется. Это пройдет. У нас весной, как вечер из-за реки свалится, к ограде училищной девки тучами слетаются. Даже и трогательно, лиц не видно издали, полощутся платьишки под фонарями на гражданской стороне, а кительки курсантские там, где ротная коробка на асфальте разлинована. Стоят себе, друг на друга смотрят. Дело молодое, хотя и не положено, у ограды-то.
Или там шутить бы этот Тарасов взялся, подначивать сестричек. Вон, Бабурин, он по этим делам мастак, шугануть девок иногда тоже надо. Но Бабурин всегда прилично так, подойдет, затянет какую историю, похихикают вместе. Хватать девчонку, да в подсобку её волочить, вряд ли придумает.
А тут другое. Смотрит Тарасов на каждую тётку, смотрит во все глаза. Потом губы облизнет, башкой крутит. Оглядывается, не видел ли кто. Глаза собачьи, тоскливые. Тает от любой, то есть, юбки. Ну, думаю, приятель, попался ты мне вовремя. Как раз для таких на складах полно дел. Что щебень, что песок, всё едино. Бери, кидай. И думай про мешки, про ящики, самое то, чтобы аккуратно вышло. Если будешь и дальше оглядываться, попадешь к дяде Серёже. Есть у нас серьезный товарищ, по психической части. Воспиталка нашего, по-старому замполита, Васю-Васю, и звать не стал. Он в училке без году неделя, не знает такого. А все же, куда врачи-то смотрят, когда таким Тарасовым карты подписывают Я ведь не медик, а вижу. Ладно, поманил его, послал в пищеблок, мешки таскать. Таких ребяток занимать надо, зачем мне неприятности на дежурстве. Потащит какую-нибудь там деликатную и что потом? В училке всё ведь случается. Для чего же тогда бродит дядька длинный с повязкой на рукаве по коридорам? Для чего у входа прапор скучает? Вот для этого, для самого.
Пристроил Тарасова и забыл о нем. Мало ли дел-то. Тут еще докторша одна прискакала, оборудование ей припёрло распаковать и на четвертый этаж в новый корпус тащить. Маленькая такая, Светой Николавной звать. Глазастая, щеки с ямками. Плечики там гладкие, бока. Одним словом, приятная. Уж на что я сушёный, врачих не особенно жалую, но кивнул и говорю вежливо, идите, мол, Николавна, всё вам будет. «А когда?» - спрашивает. Ну, что ты с ней сделаешь, настырная. Сплавил её прапору Аглямову. Он уж знает, когда.
Пошли дежурки, потом Яша-Фонарь, за ним штабные, оружейка. Телефониста в третий корпус запросили. И вдруг смотрю, мимо тащит короба парень этот самый, что по каждой тётке сохнет, Тарасов, чтоб ему. «Что, - спрашиваю, - тащишь?» - «Для докторов, т-рищ капитан, в новый корпус». Ладно, думаю, надо бы зайти, посмотреть, как ты там. В новом-то корпусе народу пока негусто, лето, еще не всех разместили. Вот и выходит… Только тут меня снова отвлёкли, в подвале свет делали, надо было люки открыть. Ну, открыл, Введёнкина рядом поставил, чтобы не загремели по лихости, а сам побрёл к новому корпусу. Ну, какое, спрашивается, мне дело, куда там этот двинутый коробки понес? А сердце не на месте. Глупо, конечно, но как будто от докторши беленькой, от Светы этой, от Николавны, какой проводок ко мне подключили.
Поднимаюсь. На четвёртом тишина мёртвая. Если б голоса или смех там, тогда ничего. Ну, думаю, дрянь дело. Дверь-то дёрг, а в кабинете всё в порядке, докторша стоит у окна, ящички расставляет. Тарасов сидит у стенки на корточках, руки на коленках. И на вид сонный. «Ну-ка, - говорю, - пойди сюда, курсант!» Дома так-то, у стенки отираться будешь. А то целый капитан входит, а он развалился. Мало, что долбанутый, так еще и невежливый. Докторша поворачивается, и начинает объяснять, быстро так стрекочет, парень, мол, неудачно повернулся, в кафедру въехал. И лучше ему пока так посидеть, минутку-другую. Подхожу поближе, действительно, Тарасов-то бледный, взгляд нехороший, мутный какой-то. Ну, задача.
Тут он сморщился весь, но кое-как выпрямляется. «Разр-шите, трщ-щ каптан, на минутк выйть, я счас…» - «Иди, иди, конечно». Странно он ногами загребает, враскорячку шпилит, как краб. Тут до меня дошло. А докторша к окну отвернулась, занимается своими делами, коробочки открывает, упаковкой шуршит. Выглянул я в коридор, ничего себе ковыляет Тарасов, за одно место, правда, держится. «Вы пришлите, пожалуйста, капитан, - говорит тут докторша Света, - еще кого-нибудь, а то этот из строя вышел». Помолчала и тихо так добавила: «Только нормального, пожалуйста!» Я помялся немножко, ну, что сказать-то. «Какие уж есть…»
Подошел я к ней поближе, Света мне чуть повыше плеча приходится, а смотрит строго. «Вы не сердитесь, Светлана Николавна…» Она серые свои глаза на меня подняла. «Я не сержусь… Противно только». – «По-хорошему надо бы делу ход дать, как положено, рапорт там, расследование». – «Не надо ничего, просто пришлите еще кого-нибудь. – «А если этот Тарасов завтра чего другое выкинет? Лучше бы…» - «Ну, тогда выведите его во двор и расстреляете». Сказала так и усмехнулась. Ничего, между прочим, смешного. Вот, в позапрошлом году один такой, от несчастной любви, пошел к оружейке, стал замок крутить. Хорошо, Аглямов смекнул, подошел, по плечу его двинул. А скажи-ка, мол, парень, чего скучный такой. Аглямов-то, он молодец, знает подходы. Зря Фонарь его затирает, грамотно доклады писать, это еще не всё в военном деле.
Ну, промаялся минут пять, а там за мной вестовой прётся, в пищеблок зовут, пробу снимать. Прислал к докторше Киселева, он спокойней мерина. Что такое, в самом деле, пустой этаж, ни одной собаки, только Дюймовочка эта бродит. Дождался его и пошел по делам. А все равно, за день еще раза три заходил. В конце концов улыбнулась Света и говорит: «Да не бойтесь, капитан, мне охрана не нужна, сама справлюсь». Ладно, думаю, пускай училищный доктор в своем хозяйстве разбирается. С тётками всегда переполох выйти может. Плюнул я и ушел. «Не пойду больше, - думаю, - ни за что».
Вечером уже у прапора спрашиваю: «В новом корпусе есть кто?» - «Только докторша, маленькая эта, как ее звать-то… Только она». Ну, что делать, потащился снова. А Света уже вниз наладилась, встретились мы с ней на лестнице. В плащике, идет, каблучками цокает, увидела меня, улыбнулась. И прядку волос на палец накручивает. Хорошее, значит, у неё настроение. «Как же понимать, капитан, ваше появление, неужели провожать собираетесь?» – «Нет, - отвечаю, - просто выведу с территории, а там уже не моя забота». Глазами повела, но не сказала ничего. Плечами пожала. И пошли мы. Слово за слово, разговорились. Вот ведь странно, откуда ей про меня понять. А взглянет, я уж и вижу, что сообразила. Про все, то есть, мои опилки- закорючки. И повез я ее домой. Оказалось, она недалеко, на Преображенке живет.
С тех пор и пошло. Отвезу, куда скажет, подожду, иногда пообедаем вместе. Но не более того. От дома ее, как раз на набережной, у моста, до самой клиники маршрут выучил. Везёт мне, кстати, на мосты. И на трамваи. Там еще, правда, троллейбус один ходит. Грустный такой, штанги-усы кое-как висят, едет, фарами косит.
Есть у Светы кто или нет, мне, честно сказать, все равно было. Кто я ей? Так, одна морока, длинный скучный капитаха. Она же для меня выходила, как… Ну, вроде солнечного зайца. В ноябре, когда кругом всё серое, ротная коробка стоит, с ноги на ногу переминается, а тут лучик по лицам скользнет, всё же полегче.
И жила Света на этом свете как-нибудь. Нет, квартира у неё обставлена прилично. Ковры, люстра разноцветная, побрякушки, телик. В ванной стиралка японская. Я не про это. Отличалась она от других. Не было в ней неотвязной мысли, которая в любой одинокой тётке сидит, как, мол, завтра жить буду, да с кем. У Светки по-другому выходило. Прошла неделя, и хорошо, и ладно. Готовила редко, на скорую руку. Схватит картошки в кулинарии, курицу отварит, вот тебе и все разносолы. Ну, друзья у нее были. Насчет этого надежная она. Часто слышал, как подружку какую-нибудь лечиться пристраивала. Но ни слова про своих-то родных, есть они или нет, неизвестно, а я не спрашивал. Торопилась она жить, Светка-то. Иногда задумается, глаза серые раскроет, смотрит, будто удивляется, зачем кругом столько наворочали, всё чужое, ненужное. С кошками бездомными вечно возилась. Все про таких кошек знают, многие жалеют, только никто домой не берёт.
С утра из подъезда выскочит, стрельнёт глазами, подол ловко так щепотью прихватит, сядет в машину. Нос наморщит, кивнет, поехали, мол. От дома до клиники проскочим как-нибудь утром, а там до конца недели можем и не увидеться. Звонок, ответ и довольно. А мне нравилось, честно сказать, ничего между нами мутного, неотвязного. Конечно, она симпатичная, даже очень. Но раз нам и так хорошо, к чему в постель друг друга тащить. Эка невидаль.

3.

Как-то в сентябре поехали мы с ней в Архангельское. У меня в занятиях перерыв, уехали мои орлы на полигон. А у нее полдня свободные вышли, такое нечасто случалось. Ведь моталась Света с дежурства в одной клинике на прием в другую и обратно. В трех местах работала. Как зарядит с восьми утра… Еще и ботокс по объявлению колола. Есть такой препарат. Наколешь, к примеру, вокруг губ, раздуются они и морщин не видно. Многие певицы себе сделали. Получаются лица, будто у пупсов игрушечных, щеки надуты, глазки выпучены, губы обладьями. Считается, омоложение. Глупость, конечно. Светка научилась их делать, рассказывала, надо, мол, у виска, на шее, под глазами, а там нервов пропасть всяких. Но дело модное, наживное.
Погода, конечно, скверная тогда, в Архангельском, вышла. Мы одни, пожалуй, и гуляли-то. Колоннаду дворцовую, колоколенку, санаторий, долину речную затягивал туман, будто и нет вокруг ничего. Окна во дворце высокие, тусклые, будто ждут они хозяев, жалуются прохожим, что долго свои-то не едут. Или поняли уже окна, что совсем их бросили. Попалась надпись одна на латыни. Нет, не вышло у нее прочесть. Термины всякие, мол, знаю, а такой текст не получается. Тут и дождик стал накрапывать. Сели в машину, проехали к шоссе. И попался нам по дороге странный один ресторан. В зале никого. А официанты пожилые такие, приятные. На нас смотрят, улыбаются. В самом деле, длинный худой военный и маленькая глазастая Светка. Она веселая была, всё смеялась. «Для нас двоих, - говорит, - этот ресторан только и выкатился, на часок, из пятидесятых. Стоит нам уехать, к вечеру окажется вместо него пустое место. Возьмет и растает вместе с официантами». Сказка, какая, что ли, у нее в голове крутилась, не знаю. Так мне и запомнилось, редкая это была у нас с ней встреча, чтобы не бегом, чтобы душевно. Без страхов, без слез, будто всё навечно хорошо.
Была у Светки одна черточка странная, иной раз телефон звякнет, она на него взглянет, да и сбросит вызов. «Это, - говорит, - больной один, привязчивый». Ладно, пускай. Про то, что у такой милой докторши непременно под рукой мужичок какой-нибудь имеется, я не сомневался. Особых иллюзий насчет себя не питал. Кому капиташка нужен? Впрочем, была Светка со мной ласкова, что приятно было, не скрою, но и только. Уж какие там больные ее одолевали, честно сказать, в голову не лезло.
Тут как раз выскочило одна скверная история. Вошли мы как-то в кафе, в Дровяном, на углу. Я вперед двинул, Светка за столик села. Заговорил с девочкой за стойкой, про заказ что-то. И смотрю, девочка эта куда-то за мое плечо смотрит, внимательно так. Смотрит и в лице меняется. Что такое? Поворачиваюсь. Светка стоит рядом с какой-то плотной теткой. Пялятся друг на друга. Как две кошки перед тем, как сцепиться, только что не шипят. Я к ней. И слышу, тётка Светке говорит, сорванным таким голосом: «Ну, что, попалась, гадина! Теперь с живой с тебя не слезу, прям отсюда в милицию пойдем. Понятно?» Тут я сообразил, что тетка-то психованная, хотя сразу и не скажешь, одета прилично. Да мало ли теперь трёхнутых. Беру я тётку тихонько под руку, тяну в сторонку. А Светка побелела вся, руками по креслу шарит, а сумочку не найдет. Тетка упирается, не может от Светки глаз оторвать. Наконец повернулась ко мне и шепчет: «Она мою сестру изуродовала. Вы понимаете! Она …» Я ее еще чуть к себе довернул и говорю: «Вы бы присели, отдышались». И тяну ее уже серьезно. Тетка носом захлюпала, понесла околесицу какую-то. Света, мол, делала сестре инъекцию и нарочно что-то там повредила. Я только руками развел. «Вы не волнуйтесь, - говорю, - разберемся». Сам киваю Светке, чтобы она на улицу двигала, пока дурище этой скорую вызовут. И народ смотрит на нас, лица похожие сделались, никак понять не могут, что случилось. Кто же прав, кого вязать, кому помогать. Девки из персонала подошли наконец, сдал я им тетку, хотя та и порывалась за Светкой дёрнуть. Выходим на улицу. На душе у меня кошки скребут. История странная, дураку ясно. Сели в машину, Светка курить потянулась, а руки трясутся. И бледная, как полотно. Я молчу, ничего, ни полслова. Она жадно так затягивается. По сторонам смотрит, через пару улиц, у другого кафе попросила остановить. Вылезает, смотрит на меня, будто и не было ничего. Только уколы-то Светка и вправду делала, и на дому тоже. Но не полез спрашивать, не полез. Дурак, конечно. Как будто кто ко мне подошел, свой такой, насквозь знакомый. Наклонился к плечу и говорит: «Ладно, брось, проехали…» Как уж я ждал, что Светка сама скажет, спуталась та тётка. Или там не в себе она. А на самом деле, мол, было по-другому. Но ни-че-го, ровным счетом.
К зиме захотелось ей выучиться машину водить. А уже декабрь на дворе, снег валит. Ну, поехали в Сокольники, нашли местечко в Лучевых просеках. Сугробы парк завалили, тишина кругом, березы ветки повесили вниз, не шелохнутся. Света уселась на место водителя, улыбается, только заметно, что волнуется. Передачу включила, а про газ забыла. Заглохли. Потом никак не заведет. Волосы растрепались, легко так меня по щеке метут. И вроде хочется её обнять, а только не знаю, стоит ли. Будто черта какая между нами, каждый на своей стороне. А обними я ее, лучше ли будет, неизвестно.
Светка руль крутанула, я невзначай и подвинулся к ней. Тут мы в сугроб правым боком въехали. «Всё, - говорит, - приехали!» И дверцей – щёлк. Выскочила, встала у капота, волосы поправила. Я хочу выйти, а сугроб дверь прижал, никак. Она кивнула на мои старания, руками развела. «Всё, Костя, поехала я. Хорошо нам с тобой было. И хватит, ладно?» Кручусь, пробую вылезти из машины. «Ну, чего ты, Свет, погоди, счас назад подам, только подожди ты, пожалуйста!» Она только смеется. «Всё-о-о, капитан, всё-о-о!» И не успел я выскочить, прошла к шоссе, выловила машину. Только я её и видел.
Случалось иногда у Светки и раньше, как выйдет погода сырая, осенняя, серое всё, город за окнами будто размыло, тогда к ней не подходи. Если какая срочность, куда подскочить надо и я рядом оказался, так Света сядет, как к незнакомому, «да», «нет», «ничего» да «не знаю». И лицо меняется. Серьезно. Глаза как будто меньше, рот сожмет, нахмурится, руками себя обнимет, не узнать. Ну, у всех бывает, что же в душу лезть, только у меня всегда от таких перемен сердце прижимало. Но ничего, сижу, молчу, вида не показываю. И как-то раз, в такой безрадостный день, Светка вышла было из машины, потом сунулась назад, за плечо меня взяла и говорит: «Не сердись, что-то я устала, вот и злюсь. Не сердись!» Ну, что сердиться, ладно. И так горячо мне стало, приятно, дурак, конечно, но привязался к ней накрепко.
А под хорошее настроение придумывала она прозвания для меня всякие. Сначала, например, был я у неё просто «капитан Костя». Потом надоело. «Шмагин, Шмагин… Нет, не годится. Буду звать тебя Шпагин. Насквозь чтоб, навылет. Костя Шпагин. Звучит, правда?»
После того случая, как бросила меня в машине, у сугроба, сделалась Света скучная. Без улыбок, без выдумок, насквозь осенняя. Раз позвонил, она через два слова трубку бросила. Ждал, конечно, что пройдет. Неделю не видимся, другую, месяц. И тут взяла меня тоска. Привык я все же к ней. Но не станешь, как мальчишка, у дверей жаться. Нет, так нет. Поноет, думаю, как зуб, и перестанет.
А Мишка-друг тут как тут. «Шмага, - орет, - балда …ая, что сидишь, драный ты …, седьмого новые рации для броников привезут, знаешь ты это или нет?»
Рации так рации. Вызвал Аглямчика и Фонаря, рассудили, какие борта комплектовать, какие пустыми оставить. Аглямчик, голова, между прочим, сообразил, как напрямую запитать. Нет, сколько бы там преподы не трепали, что не потянет он, мол, лабораторию, туфта это. Из таких упертых Нельсоны с Жуковыми как раз и получаются. А что? Глядишь, через пару лет Аглямчик наш защитится. Хотя бы по комплектации в военное время. Запросто.
И закрутились дела по этим рациям. Сидишь до ночи, голова чугунная, пожрать некогда. Я даже и спать в кабинете у себя приладился. Только изредка, на закате, подойдешь к окнам большим полукруглым, со спицами золочеными, что на набережную выходят. Облака оранжевым выкрашены, плывут себе за реку, важные, безразличные. Вздохнешь, задумаешься, сейчас про Светку и вспомнишь. Скучал, выходит, по ней сильно.
И как-то в феврале, в туман и слякоть, остановился я на Комсомольском проспекте сигарет купить. В воздухе морось какая-то висит, прохожие, как тени, мимо тащатся. Как будто тонет улица, пропадает, последнее, что осталось, этот вот кусок остался. Я шаг шагнул, вдруг вижу, вот же она, Светка моя. В лице ни кровиночки, будто из неё всю жизнь выпили. Под ноги уставилась, еле тянется. В шапочке меховой, в шубке, сумочка кое-как болтается, сама по себе. Народ оборачивается. Плохо, мол, дамочке. Я подлетел. Что ты, что? Она на меня глаза подняла и слабо так, чуть не по слогам, протянула: «Шпа-аа-гин, ты откуда?» Взял ее в охапку, сунул в машину. Там она разрыдалась. Колотит ее, ревёт в три ручья, захлебывается. Одну ее не могу оставить, куда кинется, может, под колеса. Пришлось военными методами обойтись. Тряхнуть да прикрикнуть.
Пока ехали до Преображенки-то, вроде ничего, утихла она, всхлипывает только. А у набережной просит меня Светка тормознуть. Ну, чего тут тебе делать-то? Или плохо стало? Да, кивает, плохо. Остановился. Вышли из машины. Я, на всякий случай, рядом иду. Она рукой машет, постой тут, я, мол, дальше сама. А куда ты сама-то, возьмешь в реку кинешься. Смотрит на меня, как на помеху, ну, отойди ты, пожалуйста. Ладно, остановился, жду её. Светка к каменным перилам подошла, сумочку раскрыла, выглянула вниз, посмотрела, где промоина, вытащила из сумки сверток какой-то, в воду швырнула. «Костя, свези меня домой, я еле живая!» У меня в башке карусель, одна мысль другую цепляет, ни хрена не разберёшь.
Приехали мы к ней. Села Светка за стол на кухне, лицо в ладонях спрятала и бормочет: «Ну, как же…Как же так!» Будто заело. Ну, дома не на улице. Повёл в ванную, умылась. Посадил на кухне, чаю заварил покрепче. «Шпагин, у меня… вышла неудача… с инъекцией. Я расстроилась ужасно… вот и…» Руки стиснула, в одну точку смотрит. Вижу, дело в тупик зашло. «Ложись-ка ты, Свет, спать. А я тебя покараулю». Она посмотрела на меня странно так, будто впервые видит. Пошла в спальню. Потом вернулась в халатике, кровать разобрала. «Ты, Шпагин, ложись рядом, а то мне страшно». Вот удивила, то не дотронешься, то спать укладывает. Ладно, как скажешь. Только прилёг, она ко мне прижалась и шепчет: «Скорее, Костя, скорее…» Куда гонимся, не на поезд ведь. Неприятно как-то, обнимаю её, а понятно, что не в себе она теперь.
Потом я всё курил, в окно смотрел. Там огонечки один за другим гасли. Троллейбус последний проскрипел и наступила тишина. Загасил сигаретку, прилег, тут меня и сморило. А просыпаюсь, Светка уже на ногах. Тихо так встала, я и не почувствовал. Стоит у окна, силуэт темный, сигарета угольком тлеет. «Чего ты, - спрашиваю, - вскинулась? Рано ведь, поспи еще» - «Не хочу. У меня всё в порядке». И в голосе следа нет от того, что вечером-то было. Пригляделся, а у нее кисть бинтом замотана. Я вскочил, подхожу, обнять хотел, она выскользнула, резко так. В сторонку отошла, поморщилась. «С рукой-то что?» - «Неважно, неважно… Знаешь, Костя, ты поезжай домой, ладно. Сама справлюсь, всё хорошо уже». Да где же, милая, хорошо, если рука у тебя порезана, а на столике ножницы медицинские, острее бритвы. И вата на полу валяется вся в крови.
Отзвонился Мишке-другу, аврал, мол, у меня, зайди к Капкану, объясни. Тот мигом понял, на то он и друг, положиться можно. И остался я у нее. Светка, правда, не в духе была сначала. Всё гнала меня. Я и говорю: «Ладно, Свет, ладно, поругалась и хватит. Давай завтрак готовить. Молоко у тебя есть? Обещаю кашу, геркулесовую, полезную. Идёт?» Она кивает. Так провели мы неделю. Вижу, оттаяла немножко. Отвез её на работу. И с утра до ночи, как мог, крутился возле. Как дальше будет, не задумывался. Разве тут угадаешь. Не сидит хмурая, уже хорошо. По ночам у окон не возится, еще лучше. Так день за днем и тянулся. У Светки какие-то выдумки выплывали, то суп давай варить, то полки вешать. Как будто спешила занять себя простым чем-нибудь, ясным.
Была у нее в квартирке вторая комнатка маленькая, вся книжками забитая, еле диван влез, а так одни полки. На корешки взглянешь, так еще и не прочтешь. Особые состояния при патологии чего-то. Ведь кое-что и я понимаю, например, в баллистике, расчеты тоже нехилые. Но тут другое. Вот взять, да вылечить кого, пойди-ка, попробуй. Тут на одной математике не выедешь. Вроде колдовства. Человек не дизель, на части не разберешь. И ведь живое же, боится, больно, когда лечишь.
Сколько всего она мне интересного вывалила, я и за год не разберу. Даже стихи читала, странно называются, «Злые цветы», что ли. И что ей такие нравятся, непонятно. Там вот как: «Встающая пятой на мыслящие лбы…» Ну, это, если честно, может и красиво, и складно, но очень уж мрачно. Или «раб раба», почему так? По мне, лучше попроще, но весёлое.
От странной той недели остался у меня листочек, весь исписанный. Вот он, во внутреннем кармане шуршит. Подчерк у Светы крупный, угловатый, буквы направо заваливаются:
«Ночь есть ночь, зверь есть зверь и отчаянье есть океан.
Снег есть снег, царь есть царь и воля стынет.
Нет сил знать, нет сил врать. Тогда что же?
Войти в тебя, как в океан, а там будь, что будет.
Стены не согреть, но руки есть забота, только тронь, засмеётся царь.
Звери рыщут, стены дрожат, ты верь, верь, синь-снегирёк.
Даль есть даль, тень есть тень, только тень-тень - прыгает по ветке моя жизнь.
Вниз есть вниз, рано – это зря. Часть меня спит и трон пуст.
Смотри, не сядь, позолота съест ногти.
Скажи, какая она, эта радость, что приходит утром.
Она белая и никогда, никогда не бывает ей больно, белой моей радости.
Сон есть сон, возьми прут и расцветёт ожог, но рассвет одинок.
Выйди в зал, там нечего красть, пыль смеётся над тобой.
Бриг – смешное слово, уйдёт, не успеешь разжевать.
Нет есть нет, брод зимой спит и любить – этого мало.
Сплю, а сон меня пьёт.
Жаль, небо слабее, ночь крадет его раньше, не успеть.
Небо устало, завтра его будет меньше
Слон так мал, что спит под кроватью.
Ванна печалится, никто не пришел и свет тлеет.
Ночь есть ночь, зверь весь твой. В небе летит ангел.
На нас он не смотрит.
Завтра есть завтра, ночь всегда рядом и только снег прав,
Не стоит она того».
Листок я тогда с пола поднял, валялся он у окна, в темноватой маленькой комнате. Я Свету спрашиваю: «Это что же, твои стихи?» «Нет, - говорит, - просто услышала где-то и записала. Не помню». Трудно мне было ее понять, вот вроде бы ухватил, а она выскользнет из-под руки, и в сторону. Давай, значит, капитан, сначала. Такая игра.
Разбирали мы полки, сверху возьми и свались кассета. Посмотрел я на обложку. Бывают такие, из-под полы продают, для любителей. Нарисовано, как тётка в маске жирного мужика ногой пихает. А мужик-то в кожаных штанах и в ошейнике, собаку послушную изображает. Видел я такие штуки, ребята из войск время от времени привозят. Скучища ведь, на точке в лесу по три месяца сидят, мозги подсыхают, вот и пользуются. Только здесь дело покруче, повязала тетка мужика и плеткой гоняет. Может, за дело, кто их знает. Света взяла у меня кассету эту, за шкаф бросила. «Гадость, правда?» И жалобно так на меня смотрит. Кто бы сомневался, конечно, гадость. Зачем тогда держишь?
И в следующие выходные просит свезти её к отцу. Ну, думаю, на лад дело идет, раз про отца вспомнила. Я-то думал, померли ее родители. Ни разу не оговаривалась про них. Про детство там, как жила, с кем. Только чуть к этому разговор подойдет, она топорщится, губы сожмёт и идёт курить. Может, там история какая вышла, что лезть. А тут оказывается, папа у неё жив-здоров.
Встали мы пораньше. Накупили всего в гастрономе, потом еще в хозяйственном, еще в аптеке. Есть в Москве такой проулочек, стоят там хмурые салатовые корпуса. Клиника психиатрическая на Потешной. Дурка. Вот, значит, где папа-то у неё. Подъехали мы. Светка быстро так заговорила, слова врассыпную, разъяснила мне кое-что. Отец, мол, сильно пил. Потом, когда мать умерла, совсем стало с ним невмоготу. Припадки то и дело… Вообщем, пришлось его сюда определить. Она приплачивает немного, чтобы держали папашу в условиях поприличнее, не совсем уж в каземате. Иногда возит продукты, мелочи всякие, клеенку там, вату, лекарства, отцу, да и врачам с санитарками.
При воротах у лечебницы сторож стоит. Света с ним потолковала, пропустили нас. Смотрю, снова она мнётся. «Ты, - говорит, - не ходи наверх, помоги только донести, а там уж я сама». Пошли мы дальше. Я думал, решетки да запоры. Нет, дежурный, спросил, куда, к кому и всего-то. Оставила Света меня на лестнице, а сама выше поднялась. Я в дверях стою, сквозь оконца мутные парк разглядываю. Такое тоскливое место, Потешная эта. Вроде и чисто, плафоны голубенькие теплятся. А все же оторопь берёт.
Тут из-за угла стык-стык, шарится кто-то. Сначала врачиха появилась, пузатая такая. А за ней дедок приперся. Куртка на нем серенькая, брючки мятые, худой, на затылке седой хохолок. Но без тапок, босой. А лицо… Вот взглянул дедок этот на меня, будто меня толкнули. Похож ведь, на нее, на Светку, похож. Глаза крупные, лоб высокий, брови красиво так поставлены. Легко так черты прорисованы. Только у Светки лицо спокойное, а у него… Время от времени будто волны проходят, морщится он, щурится, смотреть неприятно. Что сказать, сумасшедший. Хмыкнул дедок, ноздри раздул, на врачиху оглядывается. Та про Свету спросила. «Она, - говорю, - на этаже где-то». Врачиха ухватила Светкиного папашку за рукав. «Щеглов, посиди, милый тут, на стульчике, ни к кому не лезь, а то… сам знаешь. И одел бы ты шлепанцы, в самом деле». Тот кивнул и скрылись они за дверью.
А через минутку-другую слышу, пятки босые по полу шшык-шшык. Папахен Светкин на меня смотрит. Поморщился он, будто от кислого. И пальцем желтым к себе манит. Ладно, думаю, не съест, подхожу ближе. Он пыжился, пыжился. «Чего, - спрашиваю, - папаша, надо-то тебе?» - «Ты Светочку привез?» Я кивнул. Оглядел меня опять и пальцами, раз, лоб мне ощупал. И улыбнулся. Ну, дядя, этим не удивишь. Потрогал, так и на здоровье. А все же жду, не выкинет ли еще какой штуки. На вид хлипкий, если кинется, не велика важность, завернем. Но противно, как вот от вида калеки какого, холодок такой в сердце бродит.
«А рожки-то есть, надо же, не успел спрятать. Ты ведь чёрт?» Ну, что на такое ответишь. «Папаша, извините, не знаю как вас по имени-отчеству, никакой я не черт, а капитан-танкист и про чертей зря вы начали. Их вообще не бывает». Тут папашка засмеялся, мелко так трясётся, аж заходится. «Во-во, - шепчет, - вы на это, чертяки, всегда и рассчитываете, что никто не поверит. Только я уж вижу…» Ну, думаю, пошло дело, где только врачиху со Светкой носит, за больными присмотра нет. Этак он тапки оденет и за ворота кинется, чертей искать.
Тут зацокало, вываливают обе. Светка нас вместе c папашкой увидела, сморщилась, чуть не плачет. Я киваю ей, брось, мол, нормально все. Тянут они папашку за собой, пошли, мол, поговорил чуток, давай обратно. А тот разошёлся: «Ну, даешь, Светка! Чёрт тебя по городу возит. Смотри, не утащил бы в пекло, за тем он и явился!» Светка мне машет, иди ты, мол, вниз, не отсвечивай тут, приду скоро.
Покурил во дворике сером, печальном, подождал, тут она и спустилась. Расстроенная, конечно, что скажешь. И выходило так, чем больше мы вместе всякого пережили, тем роднее она мне становилась.
Как-то вечером, смотрю, села Светка в уголке, достала из секретера альбом. Толстый такой, кожаный, с застежками. Перелистывает, лицо задумчивое. Ну, думаю, справочник медицинский. У Светки их прорва. Мимо проходил, взглянул искоса, а внутри фотки, только лица. Мужские, женские. Слева нормальное, а справа тот же человек, но будто гримасу корчит, щеки растянул или брови наморщил, скособочился. Странное, надо сказать, зрелище. Светка голову подняла, покачала головой. «Это тебе не нужно, Кость, иди, это для специалистов. Нарушения лицевых нервов. Методика тонкая, чуть в сторону возьмешь и готово дело, сморщатся, как помидоры. Кривули…» Ну, у врачей свои причуды. Изучает доктор сложные случаи, нормально это. Но когда сказала Светка словечко странное «кривули», то усмехнулась. Будто весёлое что-то в альбоме своём увидела, остальным непонятное.

4.

Едем мы как-то по Пролетарке, вдруг Света и говорит: «Притормози у метро, знакомых подберем». До этого случая не приходилось мне ее знакомых видеть. Телефон они ей обрывали, слов нет, через день. Иногда просто так болтала, иногда с лечением советовала. Ну, как бывает, если врач знакомый. Вот так и объявилась, особенная её компания. Решила сама показать.
Остановились, ждем. Садятся к нам двое. Дядька, постарше меня. Стрижен коротко. Солидный, бровастый, с портфелем кожаным. Пальто бежевое, просторное, заграничное. Лобастый, глаза внимательные. Врач, наверное. И с ним женщина, вертлявая такая, смазливая, брови подведены жирно. Носик кверху держит, глазки масляные, сама худая, ноги длинные, плащик голубенький шуршит. Офисная такая дамочка, будто в упаковке целлофановой. И непонятно, смотрит странно, то ли устала, то ли выпила. Сели мы, стали знакомиться. Дядька оказался Вячеславом Сергеичем, а дамочка – Диной. И пошла она трещать, Дина эта. «Ах, Светик, что ж ты такого видного военного прячешь. Нехорошо. Вы по какой части военный, Константин? По танкам. Надо же, как интересно…» Ну, еще бы тебе неинтересно было. Слава даже поморщился на ее треп. Потом Дина принялась Светке новости докладывать. И все про какую-то встречу, да кто там будет, да что придумают. «… Любочка, ты представь, вставила себе…» Тут Светка на Дину взглянула, головой покачала и говорит: «Ты, Дин, не трепись, Костя тебя не поймет. Он сам по себе, не занятой». Дина помялась немножко и другую какую-то историю завернула.
«Теплая, - думаю, - у вас компания, теплая». Свои секреты. У меня жизнь простая, рота, класс учебный, подъем, обед, хозработы, поверка, дежурства. А тут другое, цветастое какое-то дело. Интересно. После привычного моего распорядка мне бы, думаю, любая компашка занятной показалась. Разговоры не про броники, не про учения и не про ротного командира.
Приехали в кафешку. И к нам, туда уже, народ привалил. Две длинные носатые тётки. Как уселись, давай головами крутить. Волосы темные, глаза блестят. Кто тут, мол, новенький, у нас. Этот, что ли, высокий военный? Сейчас мы его распетрушим. И еще одна, можно сказать, полутётка. Бывают такие. Бойкая, горластая, на лицо ничего себе и стройная. Только росточка небольшого. Вроде девочки. Не знаешь, как к таким относиться.
Еще мужчина пузатый, с круглыми глазками, в блестящем новом костюме, по финансовой части, наверное. Паренек, молоденький, все оглядывается, в курточке кожаной. Ладно. Компашка так компашка. Выпьем да закусим. Нет, братцы, я ваши крылышки есть не стану. Закажу себе котлету. Нет котлетки пожарской? Ну, как же так? Тогда по-киевски давайте, куриную. Заказали водчонки они, я не стал, за рулем все же. И пошло. Обычная история, собрались знакомые время провести. Тетки позыркали на меня глазами и успокоились, стали с парнем трындеть. Все какие-то у них «притыки» да «щитки», черт разберет. А Дина бровями поиграла, волосы взбила и ко мне. «Вы, - говорит, - такой строгий, Костя, я прямо не знаю, какой строгий. А расскажите мне про танки, я про них очень люблю». Света сидит в сторонке, раскраснелась, на нас смотрит, улыбается. Вроде правильно выходит, что Дина ко мне вяжется. Только вот что, Дина, за рукав не надо меня трогать, а про танки расскажу, так и быть. Но потом, а сейчас, иди-ка ты, милая, со Стасом потанцуй. Сплавил, ну ее, таких-то теток, которые по руке гладят, прижимаются, не люблю. Только что у этой духи другие, не розовым маслом, а вроде как сиренью потягивает.
Все веселятся, Света с длинной шепчется. И у той по щекам румянец ползет. Что они заходятся так, не разберу. «Тишку, - говорят, - надо спросить, Тишку!» Это они между собой полутётку так прозвали. Она напротив меня сидела. Ну, переглянулись мы, завели разговор, так, ни о чем, «как» да «откуда». Потом осмелела она, взялась жаловаться. «Не люблю, если подначивают. Длинная, вот что с краю, Вика, так она глуповата. И Сережка туда же, дразнится. Вот скажу Славе, чтоб не брал их больше, пускай тогда… А вы Свету давно знаете? Она у нас самая красивая. На Снегурочку похожа. И добрая. Только странная немного. Но это под настроение. А когда веселая, другое дело. А как она танцует!»
– Куда Слава всех возит-то?
Замялась Тиша.
- Иногда мы не так, как сейчас, собираемся, а на даче или еще где-нибудь, все вместе.
Ладно, Тишка, я уж вижу, какая тут подкладка. С ошейниками строгими для мужиков, с плётками. Ты бы и рада все вывалить, да боишься. Скверная компания, не для Светы. Хотя они с ней уважительно обращались. Называют ласково, Медок. Тут, конечно, еще надо было разобраться, кто я Светке-то, чтобы советовать. Только мне тогда казалось, мы с ней вместе. И я за неё отвечаю.
Сидели долго. Тетки пили здорово, но, как видно, привычные, держались на плаву. Пузатый взялся с Тишкой танцевать, но не особенно у них выходило. Будто дядька к девочке жмется, смотреть противно. Паренек, тот сдал немного, ну, а Дина всё про свое. Какой вы, мол, видный. Ладно, пусть трепется, такое у неё занятие. Сижу, трезвый, между прочим. Жду, когда обратно поедем. Светка веселится, но иногда взглянет на меня остро, как я там, не скучаю ли, да с кем сижу. Проверяет. А что меня проверять, я давным-давно вдоль и поперек проверенный.
Тут ко мне Вячеслав подсел. Он, как видно, тоже думал, что за нее, за Свету, отвечает. Многие, выходит, шефство над ней взять хотели. И говорит мне Вячеслав, что Свету, мол, очень они любят. И приятно, что такого серьезного человека нашла. «У нее много в жизни сложностей, но она держится, не поддается. Гораздо лучше, если вы рядом будете, для поддержки». Ну, я покивал, рады, мол, все и хорошо.
Вечерок наш кончился, погасли на вывеске огни, стали домой собираться. Света и говорит мне, давай, мол, их вот подвезем. Она, Вячеслав и Дина сзади уселись, а Тишка рядом со мной. Всё смеялась она, буду, мол, штурманом. Покажу, куда. Покажи уж, покажи, сделай милость. Дина, та уж совсем теплая, на боевом взводе стояла. Плела с пятого на десятое. Только про что не начнёт, одно другого почище.
- Ты не смотри на меня, Медочек, не смотри, я ничего, я так, просто весело. Эх, Тишенька, душка…
Перегнулась вперед, обняла Тишу, голову на плечо ей положила и говорит:
- А Тишенька у нас как мальчик прелестный. Знаете, бывают иногда забавные…
Облизнула губы и дальше трепет:
- Худенькие такие, лопатки выпирают, пахнет от них чем-то сладким. Вареньем там, сахарком фруктовым. С набором тихих пакостей, какие бывают у мальчишек. Ленивые, развязные, с пятнами розовыми на щеках. На спине все позвонки пересчитать можно, впадинки вот здесь, на пояснице. Крепкая маленькая …
- Заткнись!
Сзади завозились, Вячеслав проворчал: «Ладно, Свет, ладно, она…» Динка вскрикнула, выругалась. Я затормозил, оглянулся. Света распахнула дверцу, потащила Дину из машины. Вячеслав тянулся к ним разнимать, Света пихала его локтем. Дина упиралась, как могла. Мы с Тишей вылезли и тоже приняли участие в свалке. Дело было в глухом углу, у самого моста к Электрозаводке. Тишина мертвая, сквер пустой, дальше гаражи. И на аллее, у скамеек, одна симпатичная женщина трясет другую за отвороты. С трудом отодрал я Светкины пальцы от Динкиного пальто. Обе порывались сцепится снова, дышали тяжело, прическа у Светы растрепалась. Никогда она, пожалуй, не была на моей памяти такой красивой.
- Сама прибежишь, умолять станешь, чтобы я снова… - медленно выговорила Дина, потрогав щеку. Слава развернул её к себе, зашептал что-то, крепко придерживая за локоть. Света сунула ему портфель и Динкину сумочку. Мы сели обратно и отчалили.
Ехали молча. О чем говорить-то? Тиша отвернулась в окно, хотя ничего интересного там не было. Мелькали худые липы, фонари с синеватыми лампами, да сонные окна. Даже машин нам по дороге не попалось, одна только, мусорная, похлопала на прощанье подъемником. Света закурила. Из зеркала на повороте выхватил я тревожный ее взгляд.
Уже рассвело, когда мы приехали к Свете. Меня уложили в маленькой комнатушке, на диване. Дамы устроились в спальне. Они долго переговаривались вполголоса, ходили на кухню. Я выкурил сигарету, улегся и тут же заснул. Только недолго я спал.
- Светочка, Света… - Тиша захлебывалась слезами.
Чтоб тебе! В такую рань её разбирает. Кое-как втиснулся я в брюки, выглянул в коридор. С чего вышел у них скандал, понять было трудно. Тиша, в смешной майке с кружевцами, сидела на кровати и рыдала в голос.
- Как же, Светочка, я теперь остану-у-усь… Т-ты же для меня, ты мне-еее…
И дальше подвывает. Света стояла у шкафа, терла висок пальцами. Увидев меня, подошла к зареванной подружке, цыкнула на нее.
- Ну, хватит, одевайся и марш домой!
Тиша опустила голову, слезы мешали ей говорить, она всхлипывала, крутила головой, силясь что-то сказать. Света собрала с кресла ее шмотки, колготки повисли пятками вниз. Швырнула все это Тише. Потом захлопнула дверь в комнату. Я вернулся обратно, принялся одеваться. Впрочем, разбирались они еще долго. Успел даже приготовить кофе, когда обе появились в дверях. Света была в халате, а Тиша при полном параде. От кофе она отказалась и надолго пропала в ванной.
- Свези ты ее домой, будет тут еще…
Всю дорогу Тишка молчала, упрямо смотрела в сторону. Жила она черт знает где, за кольцевой. На прощанье сказал мне так: «Вы, Костя, сами не знаете, во что ввязались. На меня наплевать и позабыть. Дело в том, что вы ее, Светочку-то, не поймете никогда. И от этого только хуже выйдет, и вам, и ей… Ладно, что говорить, мужики упрямые, обязательно им до конца надо. Ну… а за скандал просите меня, так вышло». Я плечами пожал, что скажешь-то. «Проводить?» Помотала головой, не надо, мол. Дверью щелкнула и пошла себе. Побрела под фонарями. Свет от них лимонный, скверный. Жалко ее, только ничего не придумаешь путного. С тем и уехал.
Дальше пошло у нас со Светой спокойно. Она работала много, ждал ее до ночи. Осень стояла сухая, нарядная. В выходные полюбили мы гулять по Яузской набережной, от парка до моста, а от моста до самых шлюзов. Иногда встречались нам курсанты, козыряли мне, Свете нравилось, как я им отвечаю. Улыбалась, морщила нос, входила во всякие военные тонкости. Из компашки ей не звонили. Как отрезало.
И как-то вечером, в октябре, выхожу я из училища, а на проходной Вячеслав топчется. Дубленка на нём темная, кепка модная с острым козырьком. А глаза испуганные.
- Вы извините, Константин, что пристаю, но тут… Вы про Светиных кривуль знаете?
- Слышал что-то.
- Понимаете, она такая милая девочка, но со странностями. Я всегда старался… держать наших… в рамках. Пускай она не хочет больше никого видеть, это ее дело, только…
Разволновался он не на шутку, лицо пошло пятнами. Мы остановились. На углу звякал трамвай, подгоняя легковушку.
- Света снова делает… опасные вещи… с уколами. У меня знакомые в этой клинике есть. Так вот… сказали, что случился скандал, собирались… заводить дело, но главный врач сумел… замять это с тем условием, чтобы Света… покинула клинику. Но у нее своя клиентура… частным образом, на дому. И с ними может получиться…
Я поблагодарил его. Вячеслав помялся, кивнул мне, мы расстались. Черт их знает, как там на самом-то деле. Дня три я думал, потом как-то утром, когда подвозил Свету в клинику, отъехал за угол, вернулся по бульвару назад. Минут через десять она вышла обратно, поймала машину и уехала. Потом проверил я и остальное. Вячеслав оказался прав. Противно, конечно, было подсматривать, только кто же Свету вытащит, если не я.
Даже к Сереге, к училищному психиатру попёрся. И хотел сказать, но не вышло. Сам не ожидал. «Какая, Костик, у тебя проблема? – «Да, пустяки, как поволнуюсь, так не засну никак». – «Пей, на ночь пустырник. По одной таблетке».
И со Светой не вышло у меня разговора. «Ты что, не понимаешь, - кричала она в ответ на мои рассуждения, - что Дина с Тишкой ко мне снова липнут. А зачем, знаешь?» Я кивал, соглашался, потом пробовал ее уговорить. Компашка, мол, тут ни при чём, надо просто показаться специалисту. «Показаться? И потом на Потешной поселиться, вместе с папой?» Света подошла к окну, щелкнула зажигалкой и уставилась на оранжевый газовый язычок.

5.

Снег пошёл неожиданно. Ветер разносил хлопья над набережной, мешая им улечься. Но не прошло и четверти часа, как троллейбусы, легковушки, здания, обводы набережной покрылись белым пухом. Трамваи звенели, торопились. Им, трамваям, всегда некогда. Народа немного, хотя и будний день, просто рано еще. Что мне-то делать, ехать или еще подождать?
Тут, под громкое пыхтение трейлера, за мутными сетками которого лошади мотали головами, появилась на дорожке Света. Она увидела меня, замедлила шаги. На снегу отпечатывались подошвы её высоких сапожек. Силуэт носка походил на сердечко. И рядом, глубокая вмятина от каблука. Сердце, точка.
- Зачем приехал, сказала же…
- Ну, поедем, поедем, не злись!
- А не поеду, тогда что?
- Не надо так, Свет… Поедем и всё.
- Послушай, капитан. Мы друг другу ничего не обещали. Ты мне никто. Никуда я не поеду. И видеть тебя больше не хочу, понимаешь. Ни-ко-гда. Вот так!
Мне казалось, как и всегда кажется в такие минуты, что есть еще возможность вернуться на шаг, на день, на неделю назад. Но мои слабые, надо признать, угрозы, ни к чему не привели. Тут в облаках над нами появился просвет, оттуда выглянула яркая голубизна.
Висок у меня заныл, это был плохой признак.
- Да что ты сделаешь? Один обещал меня зарезать, да болтал только. А ты, ты… Использовали тебя, а ты и не заметил. Как бумажку, смяли и бросили. Тряпка!
Тут она, наверное, прочитала, в моих глазах какие-то судорожные опасные позывы, отступила назад и огляделась.
- Правда, что ли, застрелишь? Тогда надо к набережной. Чтоб снег… И на снегу… Нет? Эх, Шпагин, Шпагин, если бы ты…
Развернулась, пошла по дорожке. Медленно так пошла. Вот поправила воротник шубки. Как будто незнакомая, чужая совсем женщина. Я вынул руку из кармана. И кипяток плеснул мне в висок. Тут минуты две не помню. Линии какие-то и крапинки серые поперёк. Нет, не помню. А вот потом помню хорошо. Как подбежал, как поднял её на руки, как Света закидывала голову назад, дышать ей было трудно. Как нёс ее в машину. Трубку сунул к уху, телефон запищал, гудки толкнули друг друга, женский голос спросил, что случилось. Я объяснил. Приехали быстро, только никак не мог я сообразить, как уложить её поудобнее. «Милицию? Вызвал. Конечно, конечно…Нет, не видел». Света лежала, как замерзшая принцесса, в сказке, не помню название. Ей тут же вкололи что-то, перевязали поверх, как в бою. Она пришла в себя и сказала: «Шпагин, а ты ведь настоящий. Зря только думала…» И что уж думала, так я и не узнал.
В клинике старались еще с полчаса, но куда там. Потом вышли они, сказали мне. Дали закурить. Спросили, конечно, как и что. «Вы подождите, сейчас приедут, чтобы…» Только у меня были еще дела. Не стал дожидаться.
Поехал домой, переоделся, зашел к Мишке-другу. Рассказал ему. Он расстроился, забегал по комнате. Всё уговаривал меня, головой качал. А что поделаешь, дело ясное. Качай, не качай. Оставил ему денег, просил устроить всё по-человечески. И к Светкиному отцу иногда заглядывать. Мишка-друг обещал. Потом поехал к Светке на квартиру, прибрал там кривулек, еще кое-что, чтоб чужие не копались…
Ну, вот я и пришел. У ворот часовые румяные в полушубках… Привет, ребята, звать меня капитан Шмагин, прибыл в военную прокуратуру с повинной. К кому пройти? К Николаю Ванычу, на втором? Понял.
Николай Ваныч? Капитан Шмагин… Тут пауза. Следующие фразы трудно оказалось изо рта вытолкнуть, но я постараюсь. Воды? Нет, воды не надо, я так, на сухую, скажу. Только бы начать.
- …Светлану Николаевну Щеглову… Что? Из табельного оружия.
Про кипяток в башке полковнику неинтересно будет. Почему так вышло? Вопрос в точку. Только что скажешь? Была же какая-то причина. Сама она так придумала? От отчаяния, что ли? Иначе не выходило? Не знаю. Ну, это лишнее. Из ревности? Да. Вот это верно. Так и в протокол пусть пойдет.
А костюм зря я напялил, надо было джинсы и свитер. В камере-то холодно. А то собрался, как на парад. Дурак, конечно. И потом… Если будет это самое «потом», попрошусь в училище. Хоть на склад, хоть под лестницу, в каптёрку, простыни с портянками выдавать. Куда и кривых бывших капитанов принимают. Интересно, в военной тюрьме есть ли еще такие? Или я первый буду?
- Понятно. Да ты раздевайся, Шмагин, присаживайся… Чаю хочешь? Нет? Ладно… Теперь давай рассказывай, только подробно.
- Полтора года назад в училище, как раз в самую запарку, когда пошла уже абитура…
«Шпагин, Шпагин, ты настоящий…» А в хорошую погоду вышагивали мы вдвоём по набережной. И любила она, когда курсанты мне козыряли.