Ещё один рассказ. Заключительный. Посвящается Людмиле Поповой, моей взыскательной читательнице.:)

Черепаховый веер с секретом

Был мороз, а она стояла в лёгком чёрном пальто и шляпке, спина не гнулась, изящные ладони не прятались в карманы. Остальные старушки будто капуста, чтобы повернуть голову, разворачивали всё тело целиком, а эта женщина – с царственной грацией.
- Вам не холодно? – спросила я.
- В ранней юности судьба меня забросила в Сибирь, с тех пор к холодам Москвы безразлична.
- Откуда ж Вы взяли эти вещи? Давно не встречала ничего подобного на блохе, - едва молвила я, рассматривая старинные кружева, корсеты, шляпки, сумочки и хрустальные флаконы для духов.
- Мама была модница, сберегла. Времена выдались голодные, но мама решила, что чем за бесценок отдавать, а то и даром, лучше сохранить. Такой бережливости научил её небезызвестный писатель – Алексей Толстой.
- Надо же! Как это?
- А вот так. Пришёл раз. Жадный он был до антиквариата, по всей Москве рыскал. Приходил, как покупатель, а уходил, как вор. У мамы, отца расстреляли, нас трое – три сестры, как в пьесе. Хотела старую массивную раму продать да шкатулку музыкальную. Всё забрал, не дал ни копейки. Мама пожаловалась, а нас – в Сибирь, на поселение…
- Вот они таланты! С червоточиной. Надо у вас обязательно что-то купить. Мне всё нравится.
- Покупайте! Но для вас у меня особый товар есть, из-под полы.
Старушка подмигнула и достала из сумки большой свёрток, она долго разворачивала бумагу, и оказалось, что это коробка, достаточно объёмная, обитая розовым шёлком, а по ткани нарисован с большим искусством цветущий вьюнок. Она открыла футляр, внутри на розовой подушечке лежал веер. Черепаховый, с белыми страусиновыми перьями, с гравировкой, украшенной миниатюрными брильянтами, а на рукоятке тоже красовались алмазы ручной огранки. Старушка развернула товар лицом, и стало её не видно, веер - метр в развороте. Тут же конкуренты подтянулись. Все смотрели и ахали.
- Сколько? – спросила я.
- 40 тысяч. Вместе с коробочкой. Не жалейте денег, он принесёт вам счастье.
Я бросилась домой, насела на мужа, он половину дал, достала все деньги из собственного загашника и ещё у подруги одолжила до пятницы и кинулась назад. Старушка ещё стояла и улыбалась.
- Вот я знала, что вы вернётесь. Берите. А мне теперь на гроб хороший хватит.
- Да что вы, какой гроб?..
- Я знаю. Я слишком много знаю. Вы не пожалеете, что купили этот веер. Он непростой, с секретом.
Оказалось, что веер и правда с секретом, но открыла я его не сразу. Бывало, устану, всё достанет меня: крики, беготня, муж злой, недовольный. Не знаю, за какую работу браться, всё из рук валится. И тогда достаю веер, трепетно, из коробочки, переворачиваю его другой стороной и обмахиваюсь. Перья, будто пушинки, летают во сне. И чудо! Всё само-собой раскладывается по своим местам, дети тихо играют с кубиками, старшая моет посуду на кухне, муж заботливо чай принесёт с ромашкой… Или еду в метро, толкотня, кто-то нервный начнёт возмущаться, мол, стали тут. Я достаю веер из сумки и начинаю обмахиваться обратной стороной. И все вдруг расступаются, пропускают к выходу, выхожу я в залу, словно на бал, а там дамы, кавалеры услужливые, люстры горят, в полу отсвечиваются… Или сидим с мужем на спектакле. Так скучно всё, хочется спать. Я раскрываю веер, начинаю обмахиваться – и, надо же, актёры начинают хорошо играть, зрители полны оваций, то и дело кричат «браво», кидают на сцену цветы, а муж рядом за руку возьмёт нежно и на ухо прошепчет: «Как хорошо, что мы выбрались в театр. Такая прекрасная постановка. Давай каждую неделю ходить». Вот такая я стала счастливая.
Но вот беда, как-то случайно веер на стуле оставила, и дети мои тут же подлетели и поломали две планки. Веер перестал творить чудеса. Я переживала, даже расплакалась, а потом подумала: может, это к лучшему, будет повод съездить в Питер, когда потеплеет, там все реставраторы вееров сосредоточены. У меня и другие приятные дела найдутся. Съезжу на фантастический конвент в пансионат «Морские дали». Там так хорошо. Когда штиль на заливе, то кажется, будто море сливается с небом, и небо начинается прямо за кромкой песка. А в лесу будут цвести верба и подснежники, а между трав - журчать ручьи, над лесным озером - летать утки. Массовик-затейник опять воодушевлённо проведёт пешую экскурсию и расскажет, какие люди здесь бывали: космонавты, Андрей Миронов, Олег Даль… А потом мы с подругой опять съездим в усадьбу Репина, походим между тёмных елей… И я решу, что неплохо бы, пока веер реставрируют, пожить недельку-другую в Питере. Попрошу кого-нибудь познакомить с Натановичем. И меня подведут к Натановичу и скажут: «Это Наталья», а Натанович кивнёт и скажет: «Хорошо, Наталья, становись от меня по правую руку, буду любоваться на Вас». А потом я поживу у друга, с его прекрасной мамой, которая будет меня вкусно и всё время кормить. И мы будем гулять с другом, как раньше, по городу, ходить между памятников и забираться на мостики, и я оседлаю всех львов и грифонов в городе. И буду фотографировать. И мой друг спросит: «Чего это ты одних беспаспортных фотографируешь?» А я скажу, что они такие трогательные в Питере, что даже им завидуешь: и бабушке, что может сидеть целый день в парке и рисовать с натуры древнегреческую Грацию; и той женщине, что может мыть в Неве ноги; и тому мужчине, что искал в мусорке журналы; и той маленькой девочке, что войдя в магазин, где всё блестит и сверкает, просто кружится от удовольствия, не обращая внимания на горы из конфет в разноцветных обёртках. А потом мы пойдём в Летний сад, и там будут снова показывать кукольное представление, где все куклы на ниточках, покатаемся на катере, проезжая под мостами, заберёмся на Исаакиевский собор и будем смотреть сверху на крыши домов.
А потом мой веер отремонтируют, и я уеду на поезде. Дома же я аккуратно уложу веер в коробочку и накрою крышкой с нарисованным вьюнком и не буду больше доставать без важного повода.