Доктор встал и закрыл окно. Уличный шум, висевший в комнате словно табачный дым, рассеялся. Хотя город, пребывающий в вечной агонии, продолжал ещё шептать сиренами карет скорой помощи, нетерпеливо пробивающих себе дорогу в сплошном потоке грязных машин.

Кабинет главного врача был до отвращения уютен. Словно, нескромно претендующий на место, где будет приятно услышать сообщение о своей смерти. Цветочные горшки, кустившиеся на подоконнике в блюдцах с отбитыми краями, мягкая бежевая мебель из искусственной кожи и весёленький пейзаж в самодельной раме, оптимистично висевший на стене, создавали иллюзию отдыха, постепенно переходящего в вечный. Тихон Сергеевич опустился в кресло, на которое указал доктор. Но затылком, всё равно, чувствовал, как у него за спиной яркое, заходящее за горизонт солнце, прошивает острыми лучами кучерявое море, окрашивая его в розовый цвет. "Кровь". Тихон Сергеевич передёрнулся и закрыл глаза. "Наверное, автор этого бессмертного полотна уже умер от рака крови, или лёгких, или, может быть, желудка, - вяло рассуждал Тихон Сергеевич, по-удобнее устраиваясь в кресле, - интересно, я успею что-нибудь написать? Здесь определённо не хватает чего-нибудь апокалиптичного - огромная Смерть косит маленьких, спасающихся бегством людей, а позади топорщится растопыренными ручонками, уложенная кривыми штабельками Великая Жатва...". Когда-то он неплохо рисовал, пока не женился и не занялся бизнесом. Его жена не хотела питаться масляными холстами, под маслом ей нужен был, как минимум, хлеб.

- ... так что, мне очень жаль, иногда медицина бессильна... - доктор отвернулся от окна.

Он сказал "иногда", покривив душой. "Эта чёртова девка, ничего не умеет, - рассердился Валерий Петрович, - так часто приходиться краснеть за неё...” Но он не успел додумать эту симпатичную, на его взгляд, мысль и в недоумении уставился на пациента... который спал, уютно свернувшись в продавленном кресле.

Валерий Петрович, осторожно ступая, прошёл на своё место за письменным столом. Снял очки и протёр стёкла мягкой тряпочкой, затем снова надел. Ничего не изменилось. Больной спал. Над ним алел закат.

"Я остаюсь, а они уходят. Почему так? Почему не наоборот? Врачи бы умирали, а пациенты выздоравливали. Врачей бы канонизировали. Святой Валерий великомученик... Его фотография под замызганным слюнявыми поцелуями стеклом… “

- Сколько?
Валерий Петрович от неожиданности вздрогнул.
- Месяц. Минимум. Или максимум.
- Операция?
- Исключено.
- Химия?
- Убьёт быстрее, чем опухоль.
- Нетрадиционная медицина?
- Мёртвому припарки... извините, - поправился доктор.
- Экспериментальные способы лечения?
- Да-да... конечно. Наука не стоит на месте. Набираются группы, испытывающие новые препараты. Но там огромный лист ожидания, не все, знаете ли, доживают...
- Понимаю. Деньги не проблема. - Перебил его пациент, отчаянно выбираясь из уютного кресла.
Валерий Петрович даже вспотел от напряжения.
- Мой старый друг в Швейцарии испытывает новый препарат. Попытайтесь купить очередь, это не совсем легально, но в вашем случае... смерть гораздо безнравственнее. - Попрощался он с человеком, решившим, что за несколько тысяч евро может купить себе жизнь.

"Безусловно, если есть деньги, их нужно скорее потратить, тем более что времени осталось мало. Ох, как мало... С собой ведь в гроб не положишь, прости Господи, - думал про себя доктор, записывая что-то на своём тарабарском языке в карту больного, - все эти эксперименты... ей богу, мёртвому припарки"

Не подумайте, что это был какой-то жестокий доктор, особенно чёрствый, так сказать, "убийца в белом халате". Нет-нет, просто, когда ты работаешь в онкологии... это... "ну, всё равно, что в морге, только твои мертвецы разговаривают, да, и ещё плачут. Ох, сколько же они плачут, и мужчины и женщины. Этот ничего ещё, фантазёр, хотя это скоро пройдёт. Так иной раз думаешь – может, оно, морг-то и лучше. Эх..." Стало душно и Валерий Петрович снова открыл окно.

... Огромная красная ягода волосатыми пупырышками искрилась на солнце прямо перед глазами. Он не шевелился – в малинном лесу, чтобы не пораниться, нужно быть осторожным.

- Тишка! Тишечка, иди ко мне, мой хороший! - Мамин сладкий, как малина голосок, вывел из оцепенения и он дёрнулся, больно оцарапав лицо.
- Ааааа! – завопил Тишка.

Первое воспоминание. Сколько ему было? Наверное, года полтора, не больше. Потом в этом малиннике он прятался подростком, когда тайком курил первые сигареты, а предательский дымок поднимался в небо, окутывая собою дачный участок.

- Тихон! Ну-ка, иди сюда, гадёныш! Вот, я тебе сейчас!

И там же, став чуть по-старше, целовался с соседской девчонкой. Её губы были измазаны переспелой ягодой и красной помадой. Господи, никогда после он не вкушал ничего слаще этих малиновых губ.

Вспоминалось всё какое-то неважное, не судьбоносное. Какие-то незначительные детали. Но именно они всплывали отчётливо, а всё остальное: женитьба, рождение детей, работа, потом бизнес - представлялось таким обыденным, рутинным, чем-то, что не хочется брать с собой туда. Куда?..

... Эльвира Николаевна. Богиня. Учительница химии. Красавица, каких сейчас и не сыщешь. Такие остались только в старых, цветных фильмах, где цвета настолько сочные, что, кажется, крупными каплями выступают на грязном полотне экрана. Катрин Денёв, Бриджит Бордо, Мишель Мерсье, Мерлин Монро, Грейс Келли, Ингрид Бергман, и, конечно же, Эльвира Николаевна. Их губы, обязательно красные, полные, словно представляющие собою не часть человеческого лица, а изысканное блюдо – улыбка, слегка не прожаренная, с кровью. Их волосы, ребристые от папильоток, чуть отливают желтизной, излучая тепло, словно электрическая лампочка. Как же хотелось плюнуть на всё, и с истинным пионерским задором броситься на этот свет, готовым на всё ради любимой мотыльком. Кто знает, может быть там, куда он идёт, его будут встречать похожие на них богини с огромными - как у акул, - подведёнными стрелкой глазами...

Потеряв бдительность, Тихон Сергеевич неловко опрокинулся на красную вытертую дорожку, лежащую на полу узкого купе - поезд на высокой скорости совершал поворот. Водрузившись обратно, он достал наивное письмо, которое жена на вокзале затолкала ему в карман, и еще раз прочитал на угад:

“Целая жизнь, выстроенная неумелыми руками, будет растоптана смертью – этой капризной девчонкой, разрушающей то, что не ею построено. Пришла и будет учить меня жизни! Да как она смеет вмешиваться! Пусть убивает на войне солдат сотнями, сотнями тысяч - они для того туда и идут. Пусть косит эпидемиями целые нации – планета ужасно перенаселена. Пусть убивает великих людей – несметные толпы, придут в этот день ей присягнуть. Пусть увеличивает детскую смертность, избивая младенцев – я нарожаю ещё! Но кто ей мой муж? Так, ничтожное насекомое. Что ей в твоей смерти? Никакой славы, никаких почестей, никакой выгоды. Перешагни и иди мимо, старая дура. И что такое эта бездна, бесконечно пожирающая все живое? Ничего особенного... так, большая глупая дырка – заштопать и дело с концом. А я бросила в неё своё сердце и теперь всю жизнь буду ждать, когда оно достигнет дна”

Тихон припомнил как она утирала слёзы батистовым платком. Два красивых тонких пальчика с тяжёлыми кольцами, гружёными крупными агатами и слегка припудренные мелкими камешками брильянтов, держали его воздушную ткань. "Хорошо женщинам – поплачут и всё проходит. Вот так и жизнь, выплакала меня, как женщина-истеричка. Утрёт со своей щеки и забудет. Эх, если бы всё было наоборот – смерть конечна, а жизнь бесконечна"

Он аккуратно сложил письмо и снова лёг. Перед глазами в такт поезду покачивалось лицо друга.

"- Болит?
- Пока нет, но скоро будет. Ох, как будет. Жаль, что там, в Швейцарии, не окажется рядом друга, который мог бы меня убить. Ведь, ты бы убил? Убил?
- Ты это... давай, не скисай... тебя это... того... вылечат. Проживёшь ещё лет сто. Такие как ты не умирают.
- Умирают все. Думаю, и ты тоже когда-нибудь умрёшь”

"Боже мой. Через месяц всё кончится. Всё. А что, собственно, кончится? Кончатся сделки, переговоры, отупение по утрам, оттого что опять устал, не выспался. Кончатся выматывающие пробки, ссоры с женой из-за того, что не доласкал, не дохотел, не до... Перелёты, гостиницы, страх всего лишиться, постоянный, сросшийся с раковой опухолью в башке. А что между всем этим? Жизнь была? Как можно потерять то, чего не было? Господи, а что должно было быть?.."

- Извините, хотите чаю? - Поинтересовалась вежливая проводница, после лёгкого, как стук сердца на первом свидании, стука в дверь.
Тихон Сергеевич от неожиданности вскочил, тараща на неё ничего не понимающие глаза. "Хоттите ччаю? Ччаю... ччаю...", - стучали колёса.
- Хоччу, хоччу, спасибо. - Приходя в себя, подпел Тихон Сергеевич паровозу.

Проводница задвинула зеркальную дверь, и Тихон вздрогнул. На него смотрел странный, нелепый человек. Всклокоченные редкие, светлые волосы; выпуклые, как у рыбы на суше глаза; круглый, полежалой картофелиной, нос; приоткрытый от удивления, крупный, негритянский рот. Невиданное уродство. Он раздал всё своё имущество: другу, партнёру по бизнесу, - фирму; все свои сбережения - жене; себе оставил лишь небольшой счёт в одном из швейцарских банков, невесть какой капитал, но на "умереть с шиком" хватит. И только это красное, безобразное лицо пройдёт весь путь вместе с ним до конца. Патологоанатом выбелит его, слегка подкрасит бледные губы, и выйдет совсем неплохо, жаль никто не увидит - в завещании он просил никого не присутствовать на похоронах. Только он и католический священник с красивым отпеванием на латинском языке - "Gloria in Excels is Deo" - или что-нибудь в этом духе. Тихон с силой потёр своё лицо, словно надеясь, что под ним обнаружится другое. Снова стук. Звук раздвигающейся двери. Он поднял голову и, правда, увидел другое - симпатичное личико проводницы. Ласково улыбаясь от имени всей железной дороги, она протянула ему стакан в подстаканнике с позвякивающей ложкой в дымящейся пасти. Тихон Сергеевич принял его и осторожно поставил на стол.

- Бон апети. - Проворковала проводница, задвигая за собой дверь. "Ах, да, Швейцария", - пробормотал человек с воспалённым, небритым лицом, глядя ему прямо в глаза.

- Ну и мерзость, - ответил Тихон Сергеевич, отворачиваясь от зеркала, посмотрел в окно, с шумом отхлебнул коричневатую жидкость, и улыбнулся. Вкусно, с лимоном. Его охватило лёгкое возбуждение - чувствовал, что едет на самую главную в своей жизни встречу - свидание с нелюбимой. Если смерть его хочет, видит бог, он не привык отказывать женщине.

Паровоз тяжело вздохнул и остановился. Тихон Сергеевич слился с толпой больных, которые стекали со ступеней поездов, чёрной талой водой, на платформу. Они толкались, наступая друг другу на ноги, говорили на разных языках, как будто только что упали с Вавилонской башни. Тихон Сергеевич в первый раз оказался за границей один. Без свиты, которая суетливо решала за него все бытовые вопросы, сдавая вещи носильщику с таким видом, будто это секретное оружие, переправленное через границу в саквояжах от Луис Вуиттон. Он чувствовал себя, потерявшимся ребёнком, случайно забытым в людном месте.

- Ну, что ж, похоже, Швейцария - в переводе с одного из мёртвых языков, - означает "Последняя Надежда". - Произнёс он вслух.
- Держитесь крепче, за эту маленькую чертовку! - Притёрся к нему невзрачный человечек в потёртом пальто, преисполненный энтузиазма, рождённого всеобщей сутолокой.
- У вас что? Какая болезнь? - Поинтересовался он, еле поспевая за Тихоном Сергеевичем, который шёл большими шагами по перрону, заложив руку за спину.
- Рак. - Механически ответил Тихон, указывая носильщику путь.
- Очень приятно. Туберкулёз, четвёртая стадия. - Засмеялся потёртый и надрывно закашлялся. Они встали в очередь, оживлённо ожидавшую такси. Тихон Сергеевич поёжился - осень в Швейцарии тёплая, но сегодня подмораживало.
- Ну так, вам в Женевье-клиник, на озеро, а я уж в горы, повыше, в Мон-Пельё. - Перестал кашлять назойливый господин. - Говорят, мёртвые оживают, глухие прозревают, слепые слышат... хе... хе... - сложно было понять, кашляет он или смеётся.
Неуклюже затолкавшись в такси, он продолжал кричать из приоткрытого окна, отъезжающей машины:
- ... оживают, мёртвые....

Тихон Сергеевич брезгливо поморщился. Вокруг него пёстрая толпа кряхтела, кашляла, постанывала, вздыхала, прихрамывала. Юркие жёлтые машинки, развозили эти бациллы во все концы маленькой страны, которая многим из них откроет объятья своих гостеприимных кладбищ.
- Мёртвые оживают... - проворчал Тихон, забираясь в открытый рот жёлтого такси, пузатого как золотая рыбка.

Он занял номер люкс из шести комнат с видом на горы и озеро, плебейски развалившееся у них между ног. Стоял и смотрел в окно до тех пор, пока вечерние сумерки не размазали навязчивый пейзаж окончательно. А вместо него Тихон снова увидел свой портрет, в большой оконной раме, отражённый светом одноногого торшера, сторожившего кровать, как старый солдат. Снова это лицо - неподвижное, некрасивое и совсем непохожее на то, каким он себе его представлял. Тихон Сергеевич редко смотрелся в зеркало, даже когда брился, в фокусе находились лишь маленькие щетинки, погибающие одна за другой.

Он выключил свет и лёг на не разобранную кровать. Озеро. Он чувствовал - оно там. Тоже лежит. Тихое и послушное. И, засыпая, видел, как безобразный портрет тонет, уходя под воду всё глубже и глубже. "У меня больше нет лица. Нет лица. Нет ли. Ц. Ааа..."

В комнате пахло сладким. Врач Самуил Моисеевич курил трубку. Когда-то он сделал несколько научных открытий в сталинских лагерях. Но советские граждане не нуждались в помощи врагов народа – что может быть прекраснее смерти за коммунистическую партию, тем более, что та охотно принимала этот дар. И тогда, освободившись из заключения, он бежал в Швейцарию, чтобы спасать жизни беспринципных буржуа.

- Умереть от рака лёгких не боитесь? - поинтересовался Тихон Сергеевич.
- О-хо-хо! Смешно, хо-хо! Ну, и насмешили, батюшка! - засмеялся доктор.
Его чёрные глазки сузились, морщинки заплясали на гладко выбритом лице.
- Нет, не боюсь. Как может умереть тот, кто хочет жить? Вот вы - хотите
жить?
"Что это ещё за игры?" - подумал Тихон Сергеевич, но вслух ответил:
- Все хотят жить.
- А вот и нет! Хо-хо! Вот и нет! - продолжал веселиться доктор. - Все хотят
умереть.
- Скажите мне честно, как бизнесмен бизнесмену, имеет смысл бороться?

Доктор снял большие квадратные очки в роговой оправе, чуть подался вперёд и, покусывая гладкую душку, внимательно посмотрел в глаза Тихону.

- Знаете, я вам так скажу. Нужно, всего лишь навсего, сделать выбор, просто выбрать – жить или умереть. Остальное предоставьте мне и моему коллеге Господу Богу.
Он встал со своего места за тяжёлым дубовым столом и стал
прохаживаться по просторному кабинету, обставленному громоздкой мебелью.
- Я здесь очень давно, молодой человек, очень давно, и знаю о чём
говорю. Видите ли, с ранних лет нас приучают к мысли о смерти. Вспомните,
какой дикостью она казалась, когда вы были маленьким мальчиком, но взрослые
так настаивали на своём. "Все умрут, всё умирает, - постоянно повторяли они, -
"двум смертям не бывать, одной не миновать", "перед смертью не
надышишься", "в могилке, как в перинке", "домок в шесть досок", "смерти
боятся, а людей не стыдятся"" И вот, ты уже не бессмертный, как раньше, в
твоей душе поселяется страх - страх смерти и он медленно начинает тебя
убивать. Выдох за выдохом жизнь уходит - ты стареешь, болеешь и...
правильно, - доктор улыбнулся, а из уголков рта появились струйки терпкого
дыма, - умираешь. И вот они идут и идут ко мне, но я не могу всем помочь -
только тем кто хочет жить. - Он остановился и внимательно посмотрел в глаза
Тихону Сергеевичу. - Так вы хотите жить? Неторопитесь, идите, подумайте.

"Жить или не жить? Быть или не быть?.. Простой выбор... А этот доктор
шутник". Хотя, что тут думать, столько раз ему приходилось ввязываться в
безумные авантюры, ставить на карту всё, всё терять. Но неизменно, восток
озарялся светом восходящего солнца, и вместе с ним начиналась заново и его
жизнь. Так, неужели теперь, он должен смотреть, как обесцениваются одна за
другой акции его существования и трусливо ждать окончательного банкротства.

- Только сразу хочу предупредить - будет больно, очень больно. Но вы не
бойтесь, боль - она, голубушка, союзница наша. Мёртвому, ведь, не больно.

О да, было больно. Всю самуилову философию он быстро забыл, как в прочем и всё остальное. И только боль, неиссякаемым ручейком втекала в него, заползая даже в те труднодоступные места, где, казалось, нет нервных окончаний. Впадала ниагарским водопадом в ошалевший организм. Заполняла собою все трюмы Тихонова тела, переливалась через край, наводняла собою города и континенты, мощным потоком извергалась в атмосферу, стратосферу, и, наконец, затапливала всю вселенную. И не было уже больше ничего - ни доктора, ни Москвы, ни Цюриха, а лишь боль и, болтающийся в ней безвольной песчинкой, маленький Тихон, как когда-то в животе у матери, готовый вот-вот родиться.

И он родился. Боль постепенно начала отступать. Он даже не сразу заметил - просто, стало легче дышать, кулаки, сжимавшие скомканные простыни, разжались, и одно за другим начали возвращаться чувства. Сначала он услышал пение птиц и скрип, качающихся в лесу высоких сосен. Потом запах свежей хвои растревожил обоняние. Вкус прохладной воды, влитой заботливой сиделкой, мягко коснулся обожжённого жаждой языка. И, наконец, он увидел озеро, неуклюже колышущееся под окном. Ему стало, даже, немного грустно от того, что не умер и не сможет теперь взлететь и заглянуть сверху в это огромное зеркало и увидеть там того другого, кто теперь будет им всю оставшуюся жизнь.

Когда Тихон Сергеевич вышел на прогулку, озеро неподвижно лежало под ногами и одним глазом поглядывало на человека, который, осторожно опираясь на трость и укрываясь от сильного ветра в складках кашемирового пальто, обходил круг за кругом, дымящуюся влажным испарением чашу, кружась вокруг неё, словно, давая себя как следует рассмотреть. Так же, как у новорождённого, прошлое Тихона Сергеевича было смутно и неясно до такой степени, что казалось принадлежавшим не ему. И на сердце веселело, как если бы все его грехи были прощены разом. Смерть умеет отрезать своей косой все сложившиеся связи, путами сокращающие с каждым годом твой шаг. Он ни чего не чувствовал. Кроме, пожалуй, зудящего нетерпения узника, выпущенного на свободу после долгих лет заточения. Ему хотелось выйти из круга и бежать, всё равно куда, перепрыгивая через озёра, горы, моря, страны. Налегке.

Но жизнь, из которой он был вынут, уже сомкнула свою ткань, образовавшаяся дыра затянулась, как рана после онкологической операции, и он понял, что места для него в прежней жизни больше нет. И вот, однажды, окончательно поправившись, Тихон Сергеевич аккуратно заправил кровать, сложил в рюкзак вещи, без которых не может обойтись ни один путешественник, тихонько вышел на улицу, чтобы ни с кем не прощаться, и двинулся по направлению к железнодорожной станции, поглощаясь густым туманом, лениво висящим над тарелкой озера, переполненной горячим желанием жить. С начала...

Он шел и чувствовал всем своим озябшим существом - оно там. Лежит. Тихое и послушное. И слышал, как клубились, замерзающие в утреннем воздухе слова, доносившиеся из глубины, ставшего уже таким родным озера: "Скоро погода наладится, и я перестану вибрировать, возмущаемое ветром. Но, даже я - через миллионы лет, когда природа после кроткого вдоха начнёт свой медленный выдох, - исчезну, обнажая свою обмельчавшую душу, маленькой каплей, лежащую на дне иссохшего тела. А в этой капле будут заключены все твои прежние и будущие жизни. И только тогда, когда она скатится с поверхности земли, наступит твоя смерть. Мы умрём вместе. Ты и я. Не сейчас. Не сейчас. Не сей. Час..."