«Не свисти ты мне из оконца,
Не шепчи ты мне слов о любви,
В каждой женщине что-то от солнца,
В каждом месяце цикл менструи!»
(Рахиль Гуревич « Псевдоним псевдописателя»)
«... это просто пир духа»
( М. Горбачев)

- Ты ваще хто, женщина?- Выдохнула я в трубу. И тут же получила.
-…? Ну, мать, ты даешь? Танюх, завязывай так бухать. Ты хоть въехала, что я тебе тут уже десять минут парю? – Сопрано на другом конце трубы вроде бы принадлежало Осиповой.
- Тоньк, ты штоль? …ля, я тя прошу не шурши - башка крошится. Какие, блин, белки? Какая акация? Мне пальцем шевельнуть и то влом. Отзынь.
Сволочь Тонька перезвонила примерно через час. К этому времени боль, засевшая в голове лесным дятлом, немного притихла. А скажите-ка, что устоит перед хорошим горячим душем? Я полчаса провела под ним, тупо упершись головой в стену. Затем кофе, тройной, без сливок. И сигаретка. Тонюсенькая-притонюсенькая. Сладенькая такая, сладкая. Отошло. Полегчало. Теперь можно – пусть своё трындит.
- Ты в форме, мать? Соображалка в реале работает?
- Получше некоторых, - парировала я.
- Ты хоть помнишь, что я те час назад плела? У! Поняла, слушай взад. Короче, сегодня акция в час на Плешке. Будут все наши.
- Кто?
- Ритка, Воробей, Палка и Буба.
- А че за фигня?
- Да я сама не в теме. Бельков каких-то спасать будем. Короче, акцию надо провести. Народ собрать. Подписи там, то-се. Да, на рыло по две сотни дают!
- Да-а-а!? Бешеные бабки.
- Слушай, достала, мать. Давай собирайся. Я к тебе через полчаса зайду. Все равно до вечера делать нефига. Знаю я тебя. В телек упрешься ноги вверх или на телефоне повиснешь. А так- свежий воздух, подруги.
- Да и хрен с этими белками, Тонь. Сдались они вам? Не, че то не пойду я. Реально башка тупит.
- Да, забыла сказать, - Тонька выдержала паузу. - Там глазастый твой будет.
- Кто?...Киря?
- Догадливая. Ну, ты думай, мать. А я у тебя через полчаса буду.
И паскуда Тонька бросила трубу. Вот уж точно - гнида. Приберегла рояль. Главное под конец ввернула, Штирлиц в юбке.
От мысли, что увижу Кирилла, мой внутричерепной дятел зашелся в приступе забойного труда. А из-за чего? Кто, собственно говоря, он такой? Чувак, как чувак. В городе их - как грязи. Да и виделись то всего пару раз. Не сказать, чтоб сильно яркий. Но фактурный: попка, ноги, плечи. Все при нем. Но что выделила, так это глаза. Взгляд. Что-то в нем было. Какая-то правда, какая-то чистота. Хотя, на втором свидании ручонки свои похотливые распустил сверх меры. А я – гордая! Меня за две креветки не купишь.
Конечно, врать сама себе я могла сколь угодно долго, но пойти с Тонькой согласилась, потому как запала на Кирю.
- А почему на Плешке, а не на Ленина? – пытала я подругу, когда уже шли по городу.
- Ленина уже заняли. Партийные митингуют. Им раньше разрешили.
- А сама от кого узнала про эту канитель?
- От Ваньки конечно. Он позвонил.
Я аж поперхнулась.
- Да ты че!? Ну, коз-з-зел. Ну, наглый.
Печальную историю сожительства Тони с Ванькой знали все целованные девки нашего города.
Познакомились они ещё до того, как Ваньку загребли в армию. Она, как дура, ждала его два года. Ни с кем не спала. А когда воин вернулся, то первым делом обрюхатил её. Жениться не стал. В свои двадцать три года Антонина уже четырежды делала аборт. Она среди нас чемпионка в этом спорте. Правда, каждый раз клялась, что уговорить себя лечь «на койку» больше не даст, бросит Ваньку. Но история повторялась.
Пока шли к Плешке, я всю дорогу ела ей плешь на предмет того, что если она хоть чуток себя любит, то должна его бросить. Всем кроме неё было ясно, что такая любовь не катит.
Плешка – это сквер, где скрещиваются улицы Плеханова, с улицей Ленина. Рядом пивняк «Цепной пес»: для нас просто «бобик».
Наши в полном составе уже присутствовали и, тянули пиво.
- Ну, че бабы, сегодня жжем? – приветствовала Ритка Сорокина.
- Вечно вы последние, блин, – «здрасте» от Швабриной Лариски, прозванной мальчишками ещё в школе за худобу Палкой (или не за худобу?).
- О, картина маслом - Танька с Тонькой в боевой раскраске. Мужики – атас! – поздоровалась Лилька Воробьева.
Да, настроение у девочек было не ахти.
Промолчала только Буба. Рот её был заперт горлышком пивной бутылки. Её состояние мне было понятно. Кажется, мы последние выползали вчера из «бобика», а кто кого провожал я уже и не вспомню. Вот она и оттягивалась пивком, поправлялась.
- Ты как? – обратилась я к ней, когда церемонию приветствия закрыли.
Вместо ответа она громко срыгнула, отчего мы заржали.
На хохот вынырнул из толпы Ванька. Не успела Тоня моргнуть, как он уже её обнял, оставил на её щеке слюнявую безешку и обратился к нам.
- Привет, красавицы, Тоня уже объяснила что делать?
Вся наша распрекрасная кодла ответила ему молчанием, замешанном на презрительных взглядах. Ваня уже несколько лет был в партии зеленых ( активист хренов), устраивал акции и митинги в защиту китов, белых тигров, выступал против вырубки леса, и прочей байды.
Ваня начал бубнить, что дело спасения бельков – новорожденных детенышей тюленя, очень важное и ответственное. Что нужно собрать подписи, чтобы в Канаде прекратили убивать тюлений приплод. Что для проведения акции больше всего подходит театрализованное изображение забоя. Наглядное действие – вроде шоковой терапии. Бельками будет работать, переодетая в шкуру тюленей, мужская половина. Нам он отвел роль забойщиков. После ключевых слов человека с мегафоном: «посмотрите, как происходит это злодейство», наша шестерка должна пустить в ход орудия убийства – багры, опуская их на спины невинных животных. Для пущего контраста и ужаса кровавой сцены, девушки в роли киллеров подходят как никто другой.
Закончив инструктаж, он указал на парня, который подойдет и раздаст черенки от лопат (они же багры) и …упс! В парне я узнала Кирю. Он строил глазки какой-то молодухе в красной куртке. То, что он её нагло клеил, могла дотумкать даже самая отсталая дура. Точно так же он смотрел и на меня при встрече. И в точно такой же манере, он, как бы невзначай, касался то её руки, то плеча.
Только попадитесь мене, уроды. Обоих убью!
Я отвернулась и сошлась взглядом с Тонькой. В её глазах стояли слезы.
- Так, понятно. Мы въехали, что надо. Вали к своим. Как начнете, подойдем, - оборвала я затянувшийся Ванин треп.
- Точно. Правильно ты его отшила, Тань, - поддержала меня Ритка. – Свои дети ему до звезды, а на тюленьих мир клином сошелся.
- Вот, гад, – ввернула Воробьева.
- Да все они одинаковые. Что этот, что другой. У всех у них одна программа в голове – трахнуть и слинять, - закипела Буба. – Эх, я бы ещё бухнула.
Она сплюнула и бросила опустевшую бутылку. Та, совершив в воздухе предсмертный пируэт, перелетела урну и разбилась.
Вместе со звоном рвущейся стекла Тоньку прорвало. Она упала мне на грудь и, рыдая, стала причитать, что сегодня же закончит все отношения с Ванькой. Мы подхватили порыв подруги, и стали уговаривать Тоню сейчас же уйти с Плешки. Но она лишь мычала что-то невнятное, а с места сходить не спешила.
- Ну-ка глотни - поможет. – Палка протягивала Тоньке серебристую крышку, доверху заполненную жидкостью навроде чая. В другой руке она держала плоскую стальную флягу. Через минуту фляга пошла по рукам, а её содержимое– классный армянский коньяк, по горлу.
На свежем мартовском воздухе алкоголь действовал быстро.
- А я три дня как сама с койки, - призналась Палка.
Не сговариваясь, мы ахнули. На нашем языке девушек на выданье, попасть на «койку» означало одно – сделать аборт. У Палки это была третья ходка в больничку. Меньше только у меня. Ритку пока вообще не полосовали. Она себя блюла и кроме одного женатого мента никого к себе не подпускала. Ну, да какие её годы. Всего то – двадцать.
Вновь пустив флягу по кругу, Палка принялась рассказывать будни своего пребывания в больнице.
Еще в смотровом кабинете она почувствовала, что врач (кроме Риты мы не понаслышке знали в лицо всех местных гинекологов) стал проявлять к ней неподдельный интерес. А позже и в лоб сказал, что от того, будет ли она с ним ласкова, напрямую зависит легкость предстоящей операции. Палке с детства претило спать с плешивыми сорокалетними мужиками, и отказ последовал тут же.
Во время операции ей недодали наркоз, и она каждой клеткой смогла оценить уровень мастерства медиков, их доброту и заботу.
После выписки боль глушила коньяком. Вообще она молоток. Могла бы без проблем в том же «бобике» герычем отовариться. Но хуже было бы позже.
- Мы его знаем? – спросила Буба Палку, видимо, имея в виду героя-осеменителя.
- Возможно, - в никуда ответила Швабрина. Её уже слегка штормило. – Сама дура. Трахаться захотелось, вот и нашла приключений на свою жопу.
- Точно, девки. Сами без мозгов, а на мужиков всех собак вешаем. Как мы себя ставим, так они к нам и относятся. – Мы дружно посмотрели на Тоньку. Она была уже «тепленькая».
- Ой, чья бы мычала, - огрызнулась я.
Но Осипову уже несло.
- Вот мы стоим тут, - пьем, материмся. Вот откуда в нас это пошлое – т-тра-хать-ся? Мы же -леди. Давайте, девки, как-то покультурнее.
- Чпокаться.
- Фи-и-и.
- Тулиться.
- Бе-е-е.
- Предлагай.
- На днях тут снизошло. Куп-пи-до-нить-ся. Как? Звучит?! Только послушайте – он меня сегодня пять раз откупидонил. А?
- Ну, ты и размечталась, – пять! – заголосили мы в унисон, требуя от подруги тут же предъявить нам такого ухаря. Но и без этого, новое слово было принято на ура и тут же обмыто остатками армянского.
Киря подошел со спины. Окликнул. Он стоял счастливый, улыбающийся, весенний. Рядом с ним терлась та самая в красной куртке. Я аж вся вскипела. Но виду не подала. Я когда надо, то умею сдержаться, не ударить.
У голубчиков в руках было по пучку лопатных черенков. Киря поздоровался со всеми (культурный, блин) и, раздавая палки, весело так стал с нами шутить.
- Самым красивым забойщицам самые лучшие багры. Мне Иван сказал, что вы в курсе что делать. Да?
- Не волнуйтесь, мужчина, - за всех ответила Буба. – Бельков откупидоним по полной программе.
Странное дело, я знала Бубнову со школы. Бывало, уговаривали вместе по пол-литра на сестру и – ничего. А сегодня я своих подруг просто не узнавала. Окосели от крохотной дозы.
Кирилл и «красная» отвалили, так и не поняв, почему девчонки, согнулись в корчах смеха.
Стрелки часов пошли на второй час дня, когда мы, войдя в образ охотниц до тюленьих шкур, стояли в центре импровизированного места забоя. Ветер разносил над головами призыв, ставить подписи в защиту бельков. На асфальте ползали пять тюленьих тушек: Иван, Кирилл и ещё три парня, облачившись в специально сшитую для них мешковину, с бутафорским хвостом, плавниками и нарисованными глазами, уминали своими телами остатки дряблого мартовского снега.
Я слегка помахивала из стороны в сторону копьем-багром и представляла, что выгляжу никак не хуже чем Жанна Д*Арк. Походу глазела на заинтересованные лица зевак и прохожих, когда у дома напротив заметила знакомый профиль.
- Это он? - обратилась я к Палке.
В усатом очкарике она тут же узнала своего врача.
Гинеколог нес на плече флаг со свернутым полотнищем и никакого интереса к судьбе бельков не проявлял. Судя по флагу, он явно шел махать им на Ленина. Крайние ряды партийной тусовки были видны уже с Плешки.
Палка проводила его таким взглядом, что по моей спине побежали мурашки.
- Только попадись мне, - услышала я за спиной Тонькин голос. Я обернулась. Подругу аж всю трясло. Я догадалась - и её не миновала участь пройти мимо рук эскулапа.
Из-за мимолетной этой встречи и переживаний мы пропустили главное - условный сигнал. Уже эхом разнеслась по Плешке ключевая фраза: а мы все стояли. Размноженное мегафоном, уже застряло где-то над вывеской «Цепного пса» шипящее слово «злодейство»: а мы ни с места. Уже не единожды шикали на нас и, призывая достойно закончить акцию, совершали всеми частями тела пасы тюленьи дети: а наша шестерка,словно, каменная. Мы лишь переглядывались, не решаясь занести черенки для удара.
Но то, что случилось в следующий миг, до сих пор вызывает в моей душе нежный приступ воспоминаний. На меня, будто, опустилась пелена тумана. Позже девчонки рассказывали мне, что это я с криком - «За Тоньку! За Палку!» первой подняла «багор» и, ринувшись на беззащитных бельков, стала их методично месить. Моя прыть тут же была поддержана. Особенно преуспевала в забойной злобе Тонька. Её орудие опускалось на корчившееся тело Ваниного белька чаще других.
Немногочисленная толпа, сначала принявшая все действие, как часть шоу, как бы сочувствуя животным, первые минуты молчала, чуть позже стала веселиться и подначивать нас, мол, давай девки, так им. Однако, по мере того, как усиливался, источаемый бельками мат и стенания, до людей стало доходить, что удары по ним идут не шуточные, и народ бросился «животным» на выручку.
И вот тут я увидела красную куртку.
Я раньше не знала, что силы от ревности и злобы у нас, у баб, троекратно множатся. Расчищая «багром» дорогу в толпе, я, раненым быком, поперла на красное. А та уже бросила защищать Кирю и понеслась спасаться. Я гоняла её от дома к дому, от дерева к дереву. От «бобика» мы выскочили на Ленина, когда в голове у меня что-то вспыхнуло: в моем театре военных действий подняли занавес. В нескольких метрах от меня стояли и митинговали люди. Я остановилась, обернулась и крикнула:
- Девки, за мной!
А их и не надо было звать. Напоминая собой амазонок, мои Валькирии уже неслись на толпу с «баграми»-кольями наперевес. Где-то там, в её недрах, со знаменем в руках стоял тот, чье призвание было – не навреди, и чьей крови требовал весь наш маленький женский отряд.
* * *
Это хорошо, что Кирилл больше не держит на меня зла. И сестра у него классная. Мы по очереди навещаем в больничке и его, и Ваньку. Правда, куртку ей пришлось выбросить – с дырками не походишь. Думаю, что когда Кирю выпишут, то мы с ним обязательно покупидонимся.
Никаких денег за акцию мы, конечно, не получили. Да это и не важно. Шумиха в прессе после этого была такая, что подписи собрали без труда.
Главное – мы бельков спасли.