«Мама – мой самый дорогой человек… Но всё равно иногда я не могу с ней разговаривать! Она меня не понимает, я – её. Мы всё время ругаемся. Лучше уж сидеть по разным углам, читать каждый свою книжку и не разговаривать, чем быть дома, как на войне. Приписка спустя 15 минут: Наверное, лучше», - Кирилл закрыл крышку ноутбука и протёр очки. Было три ночи, он чувствовал усталость.

С тринадцати до двадцати двух лет он вёл бумажный дневник. Сейчас, в век цифры, большая часть, включая эту – запись от тридцатого мая две тысячи шестого года, – перекочевала в зелёный ноготок флеш-карты, а несколько страниц были преданы огню навсегда. В течение двух лет последней записью оставалось: «Мне исполнилось двадцать два. Праздную в пятницу, ещё три дня работать. Давно думаю, что пора создать электронную копию дневника на компьютере».

Два года назад Кирилл скрупулёзно перенёс все записи, а затем в течение нескольких недель аккуратно их рассортировывал: создал папку «Дневник» под паролем «Вертинский» (увлечение, которое он не афишировал перед друзьями и знакомыми), а в ней шестьдесят категорий. В каждой от одного до ста девяносто файлов: фотографии и документы Word, очень редко – таблицы из Excel (учёба и способ ведения домашней бухгалтерии), несколько презентаций и чертежей в Short Cad’e (только учёба, рабочие файлы – принципиально отдельно). Была и вторая копия летописи — она состояла из единственной папки, в которой записи шли вереницей в хронологическом порядке.

Кирилл бы не смог ответить, почему забросил дневник. Просто в один прекрасный день, когда последняя жёлтая страничка увековечилась в цифирном коде, он вдруг понял, что не в состоянии сделать ни одной новой заметки. Занявшись кропотливой сортировкой, он перечитал свою личную летопись и воскресил в памяти насыщенные девять лет юности: три разных школы, четыре смены класса, институт, первая работа... параллельно с этим первая любовь — первый поцелуй, вторая любовь — разбитое сердце, первая обманутая девушка, вторая обманутая девушка, третья любовь — первый секс, первое предательство, четвертая любовь — его первая измена ... и так несколько сотен дней, историй, имён.

В три часа тридцать минут пополуночи Кирилл включил компьютер и написал: «Первое июня две тысячи одиннадцатого года. Среда. Хочу возобновить дневник. Делаю первую запись. Пишется тяжело. Совсем разучился выражаться нормальным языком. Вчера приехал из Питера в Москву. Почти год здесь не был. Не соскучился. В Питере лучше, даже зимой. Должен был встретиться с Пашей Сурковым. Он отменил встречу. Надо встретиться с ним завтра. Срочное дело. Какое — не могу написать». Сохранив файл, Кирилл подумал, что по-хорошему нельзя оставлять даже таких следов. Неизвестно, как сложится история. Имя «Паша Сурков» было выдуманным — на самом деле ему надо было встретиться с Игорем Сёминым, бывшим одноклассником — по делу действительно срочному и крайне важному. Наверное, ничего более серьёзного не возникало все последние два года — уж если ради этого выходит от летаргии школьно-студенческий дневник...

Кирилл встал по будильнику в десять тридцать. Не выспался. Принял контрастный душ, отжался тридцать раз, думал пойти на пробежку, но было лень, к тому же погода раскочегарилась, горячий южный ветер заносил в открытое окно пух вперемешку с пылью. «А бегать надо», - думал он, заваривая кофе. Вообще надо подтянуть форму. Только быстро не получится, а терять время нельзя.

За завтраком он включил ноутбук и опять вернулся к папке с категорией «Мама». Всё началось четыре года назад. Первую запись, которую можно отнести к «делу», Кирилл нашёл в заметке от второго апреля две тысячи седьмого года:

«…Понедельник. С утра идёт дождь. И вчера шёл. А позавчера был снег. Солнца не видно уже неделю. Писать всё это время не хотелось. Ничего нового не происходит. Сегодня месяц, как я работаю. Мои сокурсники не понимают, когда и как. Мол, четвёртый курс самый жёсткий из всех, и так ни на что времени не хватает... А мне вот хватает. К тому же нужны деньги. Сплю по четыре с половиной часа в сутки. Разработал график: работаю с десяти вечера до трёх тридцати ночи. Надеюсь, дотяну до лета, а там будет легче. Черчу всё для той же фирмы, но скоро обещают нового заказчика — богатого. В субботу мама опять жаловалась на глаза. Плохо видит. Ей это по работе не особенно нужно, но она любит читать. Переживает. Правда, вчера у неё впервые было хорошее настроение: ходила в какую-то церковь, к мощам что ли чьим-то, я не понял. Ну, если это помогает, то круто. Сегодня не видел её, ушла на работу раньше обычного. Пора ехать, опаздываю ко второй паре».

Кирилл с мрачным видом закурил. Вот тогда-то, оказывается, всё и началось, первого апреля, в день дурака.

С Игорем получилось встретиться только днём. До этого времени Кирилл бессмысленно болтался по улицам, купил себе панамку, в которой стал похож на филателиста, и солнцезащитные очки.
-Привет, прости, что так долго, еле вырвался с работы, - объяснил Игорь. Они сели обедать в кафе рядом с метро «Парк Культуры».
-Привет, рад видеть.

Обменявшись парой любезностей, потратив минут пятнадцать на воспоминания и разговоры о том, кто из общих знакомых «где», «с кем», «как» - обоюдно почувствовали, что можно перейти к делу. Пока Кирилл описывал ситуацию, Игорь молча ел салат с тунцом. Потом принесли суп в хлебе. Довольно вкусный — бывшие одноклассники взяли паузу.
-Давай расплатимся и пойдём покурим, - предложил Игорь.

В теньке, закурив каждый своё, молчали ещё некоторое время.
-Короче, сейчас ты не знаешь, где она? – спросил, наконец, Игорь.
-Нет. Говорят, где-то в Подмосковье. Но вроде их ещё дальше увезут. Как только квартиры перепишут на себя.
-Паршиво-то как.
-Я виноват, - сказал Кирилл, - но проблему надо решать. Ещё не поздно, я думаю.
-Да в чём ты виноват-то...
-Это же мама… Раз я её оставил здесь, должен был заботиться, даже на расстоянии. А я всё думал, что она сама о себе... короче, оставил на произвол судьбы. С семьёй так нельзя.
-Ну ладно, не изводись, это не поможет. У тебя жена-то есть?
-Нет пока.
-А собираешься?

Кирилл пожал плечами. Сейчас эта тема заботила его меньше всего.
-Ты понимаешь, - сказал Игорь, - у меня, конечно, есть кое-какие связи, и есть, пожалуй, один человек... но раз ты говоришь, секта уже столько лет существует, и её никто не прикрывает, значит, и у этого «Антония» есть крыша некая, так?
-Ну, наверное.
-Значит тут будет «человек» против «человека» – грубо говоря, у кого телефончик круче окажется. Ну, и если у «нашего человека» телефон слабее, то, Кирюх... извини, я ничего сделать не смогу. Повезёт, если ещё сами по шапке не получим.
-Слушай, ты ничего не должен получить, - угрюмо сказал Кирилл, - а я получить, наоборот, не боюсь.
-Тогда сегодня позвоню нескольким людям.
-Спасибо.
-Давай, созвон…

Кирилл думал вернуться в квартиру. Он остановился у институтского товарища, обещал, что на неделю (тот как раз был в отпуске), что будет кормить кота и поливать цветы. Но сейчас, глянув на часы, решил не уезжать из центра, пока не перезвонит Игорь, и побрёл по безлюдным арбатским переулкам куда глаза глядят. На очередной тихой улочке увидел белую церковь.

К религии Кирилл теперь испытывал самые противоречивые чувства. Некоторое время он был искренне благодарен отцу Антонию и его «общине» за то, что они дали маме новый дом, новую семью — взамен той, что она потеряла после его отъезда в Питер, — и новую цель в жизни. Почти три года он почитал эту «семью» за благо, даже с усмешкой думал, не пора ли начать ревновать её к новому вымышленному другу — «Богу»...

Это было наивным упрощением. Никакого иного бога, кроме сумасшедшего, вечно экзальтированного пастыря, у секты никогда не было. Кирилл видел его один раз в жизни, ещё в самом начале, когда община была всё-таки «общиной», а ещё не «семьёй» и не сектой. Да и Антоний тогда был скорее похож на сосуд, в который вселился беснующийся огненно-кровавый дух. Ни добрые, ни злые люди не могли точно определить, из какого царства — тёмного или светлого — спрыгнуло это «нечто», и просто шли за силой, которую источал скрюченный, тощий старичок. Три с половиной года назад, на единственной встрече, куда пришёл Кирилл, «проповедника» вели под руки две женщины, а ещё трое расталкивали перед ним нервно наседающую толпу — сам же Антоний еле переставлял хилыми ногами. Потом его водрузили на сцену, продолжая поддерживать с обеих сторон, и придвинули к сухим губам микрофон. Кирилл приготовился, что начнётся самое весёлое, но вместо слабого скрипучего голоса колонки стали разбрызгивать горячий, обжигающий сок озлобленной проповеди.

Старик обладал на удивление сильными связками — наверное, он бы и без микрофона перекричал весь тот душный зал с сотней набившихся в него ненормальных и полуненормальных в косыночках и закрытых костюмах. Кирилл давным-давно позабыл услышанное в тот вечер. Впечатление было с одной стороны настолько ярким, а с другой — настолько подавляющим, — что он не делал записей в дневник ни в тот вечер, ни на протяжении ещё целой недели. Но и несколько лет назад, когда воспоминания были свежи, в мозгу отпечатались не столько слова, молитвы, клятвы, обещания, угрозы — сколько резонирующий в самой сердцевине груди рассерженный вопль. Старик умел издавать какой-то странный звук, посылать заряженный током импульс, который пронзал кожу, мышцу, кость и волокно духа (тем, кто мечтал, что оно у него есть, разумеется), и независимо от его слов — а они были полны косноязычия, повторов, логических ошибок, — вминал вопль своего призрачного спутника в податливую почву чужих сердец. Обливающиеся потом, измождённые духотой, алчущие лучшей жизни, слабые, чем-то непременно надломленные — люди тянули руки к мощи проповедника, и под конец двухчасовой лекции (проповеди? отповеди? проклятия?..) забывали о внешнем облике старческой оболочки. Они тоже видели кровоточащий, исходящий слезами живой дух, чьи крылья целиком обнимают тесную комнату с плотно зашторенными окнами, расползаются по тихим коридорам, просачиваются в подземелья города, входят в унисон с его голодной, ревущей душой.

Кирилл хмыкнул, вспоминая тот вечер, и подумал, что Антоний весьма подходил на роль городского сумасшедшего; но в сумасшедшем городе, пожалуй, безумцы не так редко коронуются и восходят на трон. И всё же тогда он был всего лишь съехавшим с катушек стариком. Его уводили под руки точно так же, как приводили, – силами нескольких угрюмых женщин, – затем запихивали в машину и везли незнамо куда — в какую-нибудь, представлялось теперь, мрачную пустую келью с земляным полом, где гаснущий проповедник оставался наедине с вопящим духом и вёл с ним изматывающую борьбу.

Наверное, месяцы или годы спустя в схватке всё же победил человек. Потому что по свидетельствам людей, которые сообщили Кириллу, как его мать пожертвовала секте все деньги и драгоценности и собралась продавать квартиру, а сама уехала в закрытый посёлок где-то к востоку от Москвы, Антоний изменился до неузнаваемости. Говорили, что он одевается в чёрный балахон и ступает уверенно, важно, постукивая роскошным посохом с огромным набалдашником из ярко-красного камня, как у патриарха или царя. Ещё добавляли, что он практически потерял голос и почти всегда общается шёпотом — кроме проповедей, когда неведомая пружинящая сила будит тёмную душу и выпускает на волю огонь.

Теперь, читал Кирилл на форуме для родственников жертв, пастырь часами напролёт проклинает и обличает свою «семью». Оскорбляет и называет их никчемными, тупыми, слабыми. Хватает за волосы сидящих в первом ряду женщин и, привлекая испуганное лицо к исступлённым глазам, кричит, что грешница будет гореть в аду, а огонь преисподней не знает усталости, никогда не перестаёт, никогда не смолкает!..

На пустынную улицу выехала машина-универсал. Она припарковалась, загородив ворота церкви, игнорируя огромную запрещающую надпись, и из салона вышла молодая беременная женщина. На вид ей было лет двадцать. Она лучилась красотой, Кирилл впился в неё глазами. Он стоял в тени под деревом и жевал губами фильтр сигареты. Девушкина кожа блестела на солнце, глаза, коротко скользнувшие по его лицу, улыбнулись, затем она обратила всё внимание на храм, повязала косынку, перекрестилась, вошла в церковный дворик. Навстречу ей вышел пожилой священник. Ласково обнял, благословил. До ушей Кирилла донеслись слова:
-Ну как ты, внученька?.. – сказанные, судя по всему, в адрес будущего ребёнка...

Внезапно Кирилла ударило током. Он напрочь позабыл про красотку и её отца, воркующих о своём, выплюнул сигарету и поспешил в ближайший дворик. Найдя одинокую лавочку на детской площадке, положил на колени ноутбук, подсоединил флешку и начал поиск в дневнике. «Дурак», - крутилась единственная мысль в голове. Ведь всё началось совсем не так — и никакой это был не апрель!..

«Семнадцатое февраля две тысячи седьмого. Суббота. Полдень. Вчера был у Марины Александровой на дне рождения. Скинулись с Михой — подарили большой букет и косметический набор. Праздновали у неё в квартире на Пролетарке. Что-то я опять перепил. Пора с этим завязывать ...»

Кирилл нетерпеливо промотал длинную запись про студенческую пьянку и поход на дискотеку, наконец, нашёл самое главное:

«...потом пригласил танцевать Любу, это какая-то Маринкина знакомая, я так понял, не близкая. Очень красивая, правда, чуть-чуть постарше нас, ей сейчас двадцать четыре, как я понял. Я уже плохо помню, о чём мы с ней болтали, но танцевали долго — танца три, наверное. Я записал её телефон, но не знаю, буду ли звонить. По-моему, выглядел я полным идиотом, т.к. был в зюзю пьяный. Но посмотрим... Пытаюсь вспомнить, о чём же мы говорили. Вроде я наплёл кучу всякой чуши, рассказывал, кажется, опять про Аньку (я постоянно, если выпью, всем про неё рассказывать — уже прошу Миху, чтобы он меня одёргивал. Мы год как расстались – сколько можно??..). Потом стали говорить про учёбу, про родителей. Оказывается, Люба учится на врача. Она, правда, не офтальмолог — я всё думаю, как бы помочь маме с её глазами. Но у неё есть, она сказала, какой-то «лекарь». Чёрт, так прям и сказала что ли? «Лекарь»? Я запомнил это слово, стрёмное. Вроде как это её отец — лечит людей «альтернативными» средствами. Шарлатанство наверняка, но с другой стороны «для своих» же — может, и впрямь что дельное подскажет? В любом случае, хороший повод позвонить».

«Лекарем» впоследствии оказался тот самый отец Антоний. Правда, Кирилл так и не дозвонился до Любы – видимо, неправильно записал телефон. Пришлось просить Марину как-нибудь их связать. Хоть он и не был суеверным, никакие средства уже не казались чрезмерными: мама к тому времени почти ослепла. Не помогали ни лекарства, ни дорогие процедуры. Впервые за много лет в семье стало не хватать денег. Однокурсница добыла ему телефон «общины» – тогда ещё существовавшей при нормальном, «настоящем» храме, в котором отец Антоний был настоятелем, — и Кирилл созвонился с какой-то женщиной, полчаса выслушивал байки про «чудесного батюшку» и даже съездил за брошюрой. Больше месяца, однако, мама никуда не хотела ехать. А потом, как-то в апреле, всё-таки побывала на службе, осталась на проповедь, затем на неформальную встречу-«лекцию» и с тех пор...

Кирилл отправился в церковь, где когда-то всё началось. Это был противоположный конец Москвы относительно его родного дома. Затерявшийся в конце изумрудной, чистой аллеи, храм источал покой. «Ты больше меня не обманешь», - не зная, к кому на самом деле обращается, Кирилл вошёл в прохладный коридор. Запах воска и ладана (он не был в церкви год, а то и два) немного притушил бурлившее в груди негодование – горячее и горькое, пульсировавшее в одном ритме с желанием отомстить…

Он сел в совершенно пустынном пределе на узкую скамейку. Поймал себя на мысли, что здесь действительно царит неподдельное, словно призванное из мира эфира спокойствие. Понятно, что дело не в «духе», не в «душе» и даже не в шелесте белых крыльев в золотых лучах, сочащихся сквозь окна; успокаивают запахи, успокаивает тишина и безлюдье… успокаивает, в конце концов, воспоминание. Не то время он выбрал, чтобы рассиживаться, рефлектировать и бездействовать, подумал Кирилл, – где она сейчас? Моя бедная мама, нуждающаяся в защите? Тряхнул головой. Жалеть маму, выяснил он совсем недавно, – это, оказывается, как жалеть самого себя! Это горестно, больно, в этом есть капля стыда, горсть наслаждения, никогда не тянущий вниз груз большой ответственности. В тайне ото всех: друзей, любимой, дневника… – он открыл и сберёг в сердце щемящее знание о том, что в «глобальном», «внеплотском» смысле они с ней так и остались соединены чем-то вроде пуповины… Повторный шелест крыльев в пылящем столпе закатного золота отвлёк внимание. Он поглядел на струйку света, склеившую зыбкий перешеек между мёртвым камнем и живым, глубоким дыханием неба.

Разумеется, ничего нет, вспомнил Кирилл, хмурясь, – и после смерти настаёт только тьма. Но тем не менее солнце точно так же символизирует мать, а Земля – ребёнка, а спокойный тёплый луч – пуповину, как я, стоящий на распутье и не находящий силы во что-либо верить, символизирую – на короткий вскрик жизни – лестницу многих взбирающихся к Последним временам поколений и родов.
-Вы кого-то ждёте? – спросила пожилая женщина. Показалось, что она вышла прямо из густого солнечного сока. Кирилл вздрогнул. Как и положено парадоксальной жизни, где любая плоть существует, чтобы отбрасывать тень, незнакомка была строга и неприветлива.
-Я ищу Любу.
-Какую Любу? Люб у нас много.
-Дочку отца Антония.
-Нет здесь никакого отца Антония, - ещё строже сказала женщина после долгой паузы.
-Да-да, я знаю, вы его «отлучили», ну или что там обычно делают?.. – пробормотал Кирилл, поднимаясь со скамьи.
-Выгнали его отсюда, уже давно. И дочь его здесь не появляется.
-А где они живут, знаете?
-Не знаю, и знать не хочу, - сказала, как отрезала.
-Ну… понимаете, у меня мама к ним в секту попала. Я про них много читал в Интернете – но никто ничего точно не знает. Одни пишут, что они где-то в Подмосковье, другие – что уехали в Новосибирск вообще. Мне надо их найти, где бы они сейчас не сидели, понимаете, я должен её спасти… Я когда-то с Любой был знаком и вот подумал, а вдруг окольным путём – что-нибудь да узнаю…

Женщина несколько секунд строго глядела на него снизу-вверх. Это был странный контраст: чистое, светлое лицо, залитое солнечным теплом – исполненное строгости и осязаемого желания оттолкнуть. И всё же, после долгих колебаний, она помогла.

Поздним вечером, считай ночью, когда погас даже удлинённый июньский закат, Кирилл доехал на арендованной машине до посёлка. Ему объяснили, что «послушников» загнали в несколько бараков, ограждённых забором, а руководители секты живут в обычных коттеджах, рассыпанных вокруг. Кирилл и сам не смог бы объяснить, почему вдруг помчался именно за зыбким Любиным следом, тянущимся из далёкого прошлого. Он уяснил, что она не была прямо причастна к деятельности секты, он записал имена по-настоящему «виновных» – тех, не могло быть сомнений, кто четыре года назад водил старика под руки… И тем не менее, голос интуиции велел охотиться именно за девушкой, которую он уже когда-то видел.

Он заночевал в машине, на обочине трассы. Утром наблюдал за тем, как дружной вереницей женщины и несколько мужчин – всего человек шестьдесят – идут на какую-то стройку. Под слабым моросящим дождём они с раннего утра споро взялись за работу, предварительно помолившись и спев пару коротких песен. Кирилл очень надеялся увидеть маму. С другой стороны, подумал он, даже к лучшему, если сейчас она не здесь – не возникнет желания броситься отбивать – и неминуемо проиграть.

Люди работали до полудня. Затем к стройке подъехала машина, из багажника которой три женщины организовали раздачу еды. Когда машина уехала, работа продолжилась. В два тридцать «бригада» отправилась обратно. Из-за стальных ворот ей на смену вышла новая. Матери по-прежнему не было видно, и Кирилл почувствовал, что клюёт носом. По крыше и стеклу успокаивающе колотил усилившийся дождь. Вперемешку с бойкими голосами сектантов-строителей он начинал слышать сон. Что-то пахнущее яблоком и вишней манило из детства, что-то холодное, с металлическим привкусом поблёскивало из будущего… Три реальности начали смешиваться, и он ощущал себя очень лёгким, ни с чем не связанным, ведь, в конце концов пресловутая «материнская молитва» не притягивала ни к земле, ни к тверди безымянного берега…

Во сне шум иногда превращался во вкус или запах. Детство пахло покоем и любовью. Верой в то, что после дождя над сырой бирюзой протянется радуга, а тёмную ночь сменит ласковый, «любящий» рассвет… Очень хотелось, чтобы предчувствие, звенящее словами «всё будет хорошо» – утерянное давным-давно, – как в старые времена, победило любые страхи и печали. Кирилла не разбудил первый стук в стекло. После второго, более настойчивого, он открыл глаза. Над машиной под проливным дождём стоял охранник в тёмно-синей униформе.
-Что вы тут высматриваете? – спросил он, когда Кирилл опустил стекло. – Это частная собственность.
-Я на трассе стою.
-Здесь нельзя стоять.

Молча подняв стекло, Кирилл уехал на разворот и вскоре помчался в сторону Москвы. Начинало смеркаться, но в зеркало заднего вида он заметил, что охранник что-то отмечает в записной книжке – наверное, номера. Можно было бы поспорить, поскандалить, но пока лучше не привлекать внимания…

Появляться на том же автомобиле во второй раз могло быть небезопасно, поэтому на следующий день, в пятницу, Кирилл упросил Игоря отвезти его до посёлка.
-Есть подвижки, - рассказывал недовольный школьный товарищ в пути. – Нашёл человека, который, может быть, сумеет помочь.
-Кто он?
-Прокурор один… ну, рано пока говорить о чём-то.
-Сколько денег?
-Много…
-Вот почему так – если надо прищемить бандитов, это всегда «много денег»? – пробормотал Кирилл. Игорь хмыкнул – смесь удивления и презрения. Мол, чему угодно назначат цену, если оно тебе нужно. Так и есть.

На этот раз они промчались мимо поворота на посёлок и завернули в небольшой перелесок через пятьсот метров. Начинало темнеть, когда выехали к узкой речке с заросшими берегами, и выключили фары.
-Подожди, ладно?
-Давай недолго только, а?.. Ужас, зачем я с тобой потащился?..

Кирилл крался через лес вдоль русла реки. «Крался» – громко сказано. Под ногами хрустели ветки, и чавкала влажная земля. Пока он выбрался на опушку, промочил ноги. Когда перебегал через поле к высокому забору – промок до нитки: как раз захлестал острый косой дождь.

Через забор было не перебраться. Да и вообще ему поминутно казалось, что «враги» давно знают, что он здесь. Он чувствовал на себе тысячу взглядов, и, тем не менее, рядом не было ни души. Только дождь, страх и злоба.

Кирилл подобрался к вытянутому деревянному дому, в окнах которого горел яркий свет. Прижавшись к стене, он слышал шум множества голосов. Потом все разом смолкли, несколько секунд спустя раздалось пение.
Может быть, сейчас она там, с остальными – подавленными, уничтоженными, опоёнными ядовитым счастьем, – а может, давно её увезли за тысячи километров на восток. Прячут в каком-нибудь гадком притоне, пытаются «высосать», словно голодные кровопийцы, злосчастную московскую квартиру… Неплохо уметь превращать человека в цифру в миллионном балансе. Но и для меня она не «просто» человек. Я не отдам, я не остановлюсь…

Когда пение стихло, Кирилл услышал приглушённые голоса за углом. Их размывал порывистый ветер и морось, но, тем не менее, он определил, что говорят две женщины. Прочавкав мокрыми ботинками несколько метров, он осторожно выглянул из-за угла и увидел, что на крыльце, под большим навесом, курят двое, причём одна из них (он узнал её сразу же) – Люба. Она выглядела, кажется, немного испуганной, а может, так только показалось… Он помнил её очень смутно – их разделяла не только стена холодных капель, но ещё и четыре с лишним года лиц, имён, сумбурных дневниковых записей. На ветру её сигарета потухла, и она попросила огня у второй женщины. Дождь пошёл на убыль, и Кирилл всё отчётливее различал черты лица. Сумерки сгустились, но он мысленно прокручивал далёкую февральскую запись и оживлял долгий танец, долгий пьяный разговор, молниеносное, ускользнувшее увлечение…

Он не слышал, о чём женщины разговаривают. Вторая была значительно выше и старше – она, кажется, что-то спрашивала. До Кирилла доносился отрывистый смешок и некоторые слова вроде «а ты чего?», «дааа?» «нет, ну я всё понимаю, но…». Потом собеседница Любы ушла в дом. Пение больше не повторялось, зато несколько секунд спустя он вздрогнул от громогласного хора. Люди во всю глотку заорали: «Мы – Семья!»… потом пауза (может быть, оратор или заводила – должен же у них такой быть? – скандирует лозунг, а ему отвечают…), и снова громкое, сотрясающее сердце «Мы – Семья!».

Вот же черти, выдохнул Кирилл. Он догадывался, что сигарета вскоре будет докурена, и Люба уйдёт – либо глубже в сумерки, либо в этот сумасшедший молитвенный дом, – но в обоих случаях он упустит её.
…Дневник в какой-то мере научил анализировать свои поступки и удерживаться от глупости вроде пришедшей в голову теперь… За девять лет дневник стал подобием малого ребёнка, в которого вкладываешь всё искренне пережитое, всё, что счёл важным. Он стал, наконец, отражением, в которое можно смотреться и видеть того человека, который тебе дорог, или того, кем ты мог бы стать. Однако даже делающий мелкую заметку о прожитом накануне вечере оказывается создателем отдельной крошечной Вселенной. «Творец», – будь то монах, застывший в позе лотоса на остром обрыве скалы, или отчаявшийся заблудший сын, бегущий сквозь дождь, – вынужден влачить свою личную секунду-преисподнюю, и никакой поток чернил не облегчает бремя.

Кирилл принял решение. Перебежав от угла дома до крыльца, схватил удивлённую девушку за руку и потащил за собой в дождь. Когда она закричала, остановился и зажал ей рот. Когда начала драться – остановился и ударил. Дождь опять усилился, и одновременно с далёким раскатом грома раздалось весёлое, жизнерадостное «Мы – Семья!», а затем люди опять начали петь.

Когда Кирилл приволок девушку к машине, Игорь посмотрел на него, как на сумасшедшего.
-Я тебе названивал, ты там чем занимался?!..

Но его никто не слушал.
-Отпустите меня, ой, отпустите меня!.. – девушка была на грани истерики.
-Люба, успокойся, меня зовут Кирилл, Кирилл Носин, помнишь меня?.. Мы с тобой знакомы, помнишь?..
-Я не…
-Послушай: я тебе ничего не сделаю, но ты должна мне помочь, понимаешь? Твой отец, эти люди – они её похитили, понимаешь? Носину Оксану Петровну (сумел произнести с расстановкой), знаешь её?
-Я никого не знаю… - девушка хныкала, прижатая к машине. Игорь пытался что-то орать, но почему-то все слова, кроме собственных, в ушах Кирилла застилал дождь.
-Ты знаешь её, должна знать! – судорожно повторял он и не замечал, что трясёт за плечи, сжимая крепко, до боли. – Ты должна мне помочь, Люба, ну? Понимаешь, это же мама моя, моя семья!.. Что вы там с ними делаете?!.. Хотя бы одного человека – отпустите для меня одного человека!..
-Я не Люба, - прохныкала девушка, и Кирилл, наконец, замолчал. – Я Ле-ена. Я никакую Любу не зна-аю…

Она плакала. Игорь повернул Кирилла к себе и несколько раз ударил по щекам, пытаясь привести в себя, но на самом деле это было уже не нужно. Он и сам всё понял.
-Ребя-ята, - хныкала девушка, - я просто повариха, я ничего не зна-аю. Отпустите меня, пожа-алуйста, у меня семья, дети…

И вдруг ярость объяла его повторно. На ошеломляющую секунду он разглядел в потоках воды, льющихся с неба, усмехающуюся белую пасть демона. Того же самого, что свил гнездо в груди чахлого старца. Он исчез почти сразу, а секунду спустя над лесом распространился раскат грома… Он имел силы дотянуться до каждого. Будь слабым и стой в одиночестве – и он заберёт тебя…

В горле Кирилла накипел не то стон, не то рычание, и несколько раз он ударил по крыше машины, прокричал в покрасневшее от слёз лицо:
-У меня тоже была – была! – семья!!

Когда они сели в салон, Кирилл попросил:
-Ничего не говори пока, ладно? Психанул, знаю…

Но Игорь говорил. Говорил долго и занудно. «Пилил», как это называется у супругов. Учил жить, а затем ругался – потому что не мог выехать по размокшей дороге. Начал проклинать всё на свете, когда чёртов дождь то усиливался, то почти прекращался, а они всё глубже увязали в земле. А тем временем девушка привела из посёлка охранников. Началась перебранка. Охрана махала ружьями и угрожала позвонить в милицию. Игорь распалился и начал махать собственным оружием – маленьким газовым пистолетом – и тыкать в мокрые лица незнакомцев красной ксивой…

Впоследствии Кирилл лишь смутно припоминал, в чём выразилось его собственное участие в многочасовой перебранке, закончившейся только на рассвете, когда растреклятый ливень ушёл на север. Наверное, - сочинял он дневниковую запись, которую так и не решился сделать, - я тоже кричал, угрожал, ругался матом. Наверное, был так же заведён и не прав, как когда сошёл с ума и потащил эту девушку через лес, думая, что спасаю что-то, чего вовремя не уберёг. Наверное, всё это имело смысл. Наверное, даже когда пуповина разрывается, какой-то смысл остаётся… Наверное…».

***

«…Сегодня пошёл третий месяц, как я живу в Москве. Кончилось лето. У меня опять есть дом, есть семья. Как будто старые студенческие времена вернулись – снова ни гроша денег, даже чтоб сходить в кино, и мы с мамой сидим по разным углам, читаем каждый свою книжку. Я читаю Паланика (и это тоже совсем как в институтские времена), а она свои чёртовы «жития» или что там. В секте её научили азбуке для слепых. Не разговаривает со мной.

Сегодня звонил И. Я всё ещё должен ему денег за то, что помог её вытащить. Осталось доплатить ещё где-то пять тысяч. Я работаю удалённо, через новый сайт. С работы давно не звонят – ждать, видимо, не будут. Опять надо привыкать к Москве, теперь это надолго. Я зарабатываю мало, но стабильно. К весне расплачусь.

И. рассказал, что прокуратура опять закрыла дело. Почти все сектанты уже уехали из Подмосковья, но я думаю, они вернутся, когда уляжется окончательно. Правда, мне всё равно, это не моё дело, не моя забота. Моя забота – это люди, которых я люблю. Какая глупая, заезженная, скучная банальность! Если бы я знал её несколько лет, всё сложилось бы иначе. Впрочем, нет. Жалеть не о чем. Всё в дневнике. Всё, что не в нём, – не существовало. И тогда остаётся только “сейчас”, и мама рядом. Хотя и со своей книжкой».