Скверная собачка

- Шельма! Ше-ельма-аа!... Детские крики, визг тормозов и собачий лай о семи хвостах… Зимин спросонья поморщился и прикрыл балконную дверь.

Окна его холостяцкой квартиры глядели на длинный детсадовский забор, тянувшийся вдоль небольшого и пыльного переулка имени декабриста Раевского. После развода с женой он выбирал новый дом второпях, ничуть не заботясь о пресловутых квадратных метрах – только бы всё это кончилось, наконец, и его оставили в покое. Жёлтый кирпичный дом напомнил ему детство, и он с радостью принял и этот далёкий от центра район, и старый запущенный двор, и все пришедшие в его жизнь перемены. Бессемейная жизнь пришлась Зимину по душе, одиночество не тяготило, и в начале июня он взял отпуск. Тогда, просыпаясь утрами, он позволял себе долго лениться, лёжал на продавленном диване, разглядывал незнакомый узор на обоях и слушал соседскую перекличку. Затем, включив телевизор, пытался угадывать передачи, наобум нажимая шершавые кнопки на пульте, и уже ближе к полудню, вставал и шёл на кухню варить себе кофе.

Сделав пару неторопливых глотков, Зимин взял сигарету и пошёл курить на балкон. Припомнив утренний лай, он рассеянно выглянул в переулок. Так и есть – рыжая бестия вышла на промысел.

Эту собачку все звали Шельмой. Рыжая и лохматая, одна из семи разномастных подобий, мелким дворовым бесом сновала она повсюду и славилась скверным характером. Завидев любой быстро движущийся объект, будь то человек или машина, она приходила тотчас в возбуждение и бросалась вслед, заливаясь визгливым лаем. Велосипедисты же, вызывавшие в Шельме особый собачий гнев, переулком старались не ездить, а зазевавшиеся новички были кусаны ею за икры. Бездомной, однако, она не была, а жила у седой сумасшедшей старухи в доме напротив. Днями старуха слонялась обычно по улице, собирая в бесчисленные пакеты всякий ненужный хлам, а к ночи сзывала своих собак и шла сторожить овощную палатку.
Однажды Зимин возвращался домой затемно, и свернул уже было во двор, как вдруг из кустов к нему бросилась Шельма. За ней, по одной, на свет потянулись другие дворняжки, и какое-то время спустя, Зимин увидел старуху. Она двигалась медленно, мелкими шажками, отчего в темноте казалось, что она выплывает на свет из тёмного проходного двора. Оставив за спиной низкий фонарь, она превратилась в чёрный, качавшийся на худых ногах силуэт, а её седые косматые волосы засияли светящимся нимбом. Она бормотала что-то, но Зимин не мог разобрать, как не различал в темноте и старухиного лица, и только стоял и смотрел, не в силах сойти с места. Поравнявшись с ним, старуха, однако, прошла мимо, по-прежнему шевеля губами и совсем на него не глядя. Её собаки крутились тут же, под ногами, неизменно следуя за хозяйкой, набегая вокруг неё какие-то им одним понятные круги, напоминавшие странный извилистый танец.
Зимин с трудом оторвал взгляд от ночной процессии и поспешил домой, но тут одна из дворняг неожиданно развернулась и кинулась в его сторону. Мгновением позже Зимин был атакован! Это произошло так быстро, что Зимин, ни разу никем не кусаный, вначале совсем не почувствовал боли, а только замер от изумления. Цапнув его за ногу, скверная собачонка немедленно бросилась прочь. «Вот… шельма!..» - выдохнул он, и лишь какое-то время спустя, почувствовал на своей коже прикосновение острых холодных зубов.
Поднявшись к себе, Зимин осмотрел пострадавшую ногу. Ущерб, слава богу, был небольшой – кусок непарадных брюк да пара лёгких царапин. Зубастая Шельма всерьёз не кусала, и малый трофейный клок стал для неё привычной добычей. Зимину даже стало немного смешно, и, смазав царапины йодом, он ещё долго не спал в ту ночь, смакуя подробности «нападения».
Скоро закончился летний отпуск, и будние дни побежали один за другим, прихватив заодно календарные выходные, и там уж посыпались август, сентябрь, а ближе к ноябрьским – снег. Зимин всю осень работал на Ладоге и редко в ту пору бывал дома. Долгие эти командировки совсем измотали его, и он с нетерпением ждал конца года. Приезжая домой из поездок, он чаще сидел дома, чем где-то бывал, и много курил на кухне, стоя у маленького окна. Однажды ему показалось, что внизу, в переулке идёт старуха, совсем одна, но, приглядевшись внимательней, он понял, что обознался, и только потом от соседей услышал – она умерла. Куда подевалась старухины «шельмы», никто из соседей не знал, и Зимину почему-то стало грустно.
За неделю до Рождества он взял на работе отгулы и съездил в Ростов к сестре. На обратном пути в электричке он думал о том, что впервые в жизни будет встречать Рождество один, и уже жалел, что не согласился остаться. Возвращаясь с вокзала, он чуть не купил себе возле метро ёлку, но, потянувшись в карман за деньгами, вспомнил, что нечем её украсить, и махнул рукой. Перейдя на другую сторону, он, впрочем, вернулся назад, к метро, и купил в «стекляшке» бутылку шампанского. Открыв её прямо на улице, он сделал пару глотков и отдал остальное нищим. Потом, в переулке, он долго стоял и смотрел, как мигали цветные гирлянды в чужих окнах.
Засмотревшись на свет, Зимин не сразу заметил на тёмном крыльце собаку и уже открывал двери в подъезд, когда под ногами что-то взвизгнуло. Он отступил на шаг и присмотрелся – маленький рыжий комок попятился в угол. Зимин присел на корточки. Коротконогий щенок таращился на него снизу и пробовал даже рычать смешным игрушечным голосом. Зимин потянулся к щенку - погладить, но тот попытался вцепиться в протянутый палец и глубже забился в угол. Зимин надел для страховки перчатки, открыл входную дверь и, приговаривая: «Домой, домой…», взял щенка на руки.

Розенбом

В центре города на булыжной площади, спиной к бывшему городскому совету, стоял памятник Ленину. Подавшись вперёд сильнее, чем нужно, левую руку, согласно канону, держал он в жилете, а правой, откинув назад полу каменного пиджака, упирался куда-то в поясницу, отчего казалось, что у памятника – прострел. Голова удалась безымянному скульптору лучше, чем весь остальной Ленин, и оттого казалось, что вождь пристально разглядывал всё, что попадало в поле его каменного зрения. Торопясь на службу, Маякин каждое утро встречался с памятником взглядом и мысленно приветствовал – ему нравилось думать, что каменный Ленин узнаёт его, и такая игра превратилась в привычку, напоминая некий тайный ритуал, соблюдение которого гарантировало Маякину удачное начало рабочего дня. Пересекая площадь в направлении правого подъезда, он иногда даже подмигивал нависающему над ним Ленину, и слова «ты ещё крепкий старик, Розенбом!» выплывали откуда-то из детства. «Розенбом» едва заметно кивал серой гранитной головой, благословляя Маякина на ударный труд, и тот спешил к потёртой дубовой двери служебного флигеля.
Административная часть, где работал Маякин, располагалась в правом крыле могучего трёхэтажного здания, окнами на прострел, отчего секретарь канувшего в Лету райкома Василий Филиппович Бывший, именуемый ныне Арендодатель, обыкновенно морщился и старался усадить посетителей спиной к окну. Те, в свою очередь, относили хозяйскую скорбь на свой счёт и лишнего не просили, торопясь поскорее покинуть служебную территорию. Взаимная нелюбовь Бывшего к арендаторам как нельзя лучше иллюстрировала ленинский тезис о единстве и борьбе противоположностей, и подсчитывая в конце месяца прибыль и вычитая из её ладных покатых нулей досадные единицы материального ущерба, Василий Филиппович признавал, с раздражением глядя в окно: «Прав…»
Работал Маякин с душой, бумажное дело любил, а с появлением в их отделе хорошей девушки Лизы и вовсе погряз в сверхурочных. Лиза была невысокой, смешливой, с ямочками на розовых локотках. Круглая и энергичная, она то и дело сновала от шкафа к окну, приводя Маякина в необъяснимое волнение. Предвкушая очередной наплыв чувств, Маякин время от времени спрашивал у неё какую-нибудь мелочь, и Лиза с готовностью склонялась к его столу и водила розовым пальчиком в документе. Иногда при этом она касалась его плечом, и ангорский пух приятно щекотал Маякину нервы. Ему хотелось… ах, да что там говорить! – ему в тот момент даже хотелось жениться, но он всё откладывал разговор, и дальше вечерних прогулок дело не шло.
- Лизоблуд! – встречала его дома мать, и уходила на кухню варить кофе.
Маякин решительно шёл следом и клялся на макаронах, что на этот раз у него серьёзные намерения.
- С серьёзными намерениями дома не ночуют! - парировала мать и курила в форточку. - Мне сорок восемь, и тридцать из них я живу с тобой, – выдыхала она, - у меня уже когда-нибудь будет личная жизнь?! Ну или хотя бы отдельная жилплощадь?...
- Так я разве против? - улыбался Маякин.
- Что смешного-то? Кому я нужна, если дома у меня живёт двухметровый юрист?!.. - мать тушила сигарету и ставила чайник.
Они садились пить чай.
- Хорошо, а как я ей скажу? - спрашивал Маякин.
- Скажи, как есть – мол, мать из дома выгоняет. Она - добрая?
- Добрая…
- Ну, если так, мимо чужой беды не пройдёт.
- Ма… ну ты можешь серьёзно: что мне делать?
- Что делать, что делать… Внуков тебе делать! Я когда-нибудь дождусь внуков?..
- Ты уже определись – женихов ты ждёшь или внуков… - зевал Маякин и бренчал ложкой. «Завтра» - давал он себе установку, и шёл спать. А назавтра всё повторялось.

Так незаметно прошла осень. К новогодним на площади строили сказочный городок, и Маякин любил наблюдать из окна, как ярус за ярусом в центре растёт гигантская ель, как украшают каркас пушистыми ветками, и как загораются вечером лампы размером с кулак, свисая с ветвей разноцветными грушами. По правую руку от Ленина обыкновенно лепили Хозяйку Медной горы, горожане к этому давно привыкли и называли снежную бабу «товарищ Крупская». Василий Филиппович, руководивший новогодним строительством, тайно злился и обвинял в крамоле арендаторов. Арендаторы мамой клялись в чистоте помыслов и норовили продлить договор. Так заканчивался год - привычно и без суеты.
Последний день декабря пришёлся на пятницу, но работать уже никто не хотел, и Василий Филиппович неожиданно предложил: «По желанию», пристально оглядев коллектив.
Накануне днём занялась метель, и к вечеру так завьюжило, что Маякин с трудом добрался домой. Он не на шутку промёрз и, уже проваливаясь в сон, понял, что заболевает. Спал он плохо, не раз вставал, и глядя в окно, видел, что снегопад только усилился. Ночь превратилась в сплошной белый кошмар, однако к утру лихорадка спала, и Маякину удалось заснуть. Будильника он не слышал и проснулся только, когда хлопнула за матерью входная дверь. Он нехотя встал и подошёл к окну. Там… ничего не было. Он не видел ни ближних домов, ни улицы – всё растворилось в зимней рассветной массе - свет вперемешку со снежными хлопьями. «Последний день года… конец света какой-то!» - покачал головой Маякин и тут же подумал о Лизе.
Он торопливо оделся и вышел из дому. Двор был похож на молочный суп, в котором то тут, то там всплывали редкие желтки соседских окон. Всё замело по колено, и Маякин с трудом выбрался на улицу. Отворачивая лицо от встречного ветра, он двинулся в сторону центра. Его снова начало лихорадить, но возвращаться он уже не стал. «Зайду, поздравлю, и…» - что потом, Маякин уже не думал. Решимость полярника овладела им, и он, замотавшись в шарф по самые уши, пошёл куда-то вперёд…
Лиза жила на главной улице, наискосок от площади, и, почти дойдя до цели, Маякин, вспомнив про свою тайную примету, по привычке посмотрел в сторону памятника – на удачу! И… замер на месте. Ленин исчез! Маякин не верил своим глазам. Он стоял на ветру на пустой площади и силился понять, что происходит. В следующий момент он вдруг почувстовал, как сзади на его плечо опустилась тяжёлая рука. «Розенбом!» - успел подумать Маякин, и белый город в его глазах перевернулся…
Он пришёл в себя уже в парадной. Рядом суетились какие-то люди, он узнал вахтёра Михалыча, охранников. Откуда-то слева вплыл знакомый голос.
- Я ещё с вечера распорядился – Ленина в белое обернуть, ну чтобы новогоднего виду не портить, вроде бы как на реставрации он у нас… Утром проверил – хорошо сработали. Ну, и возвращаюсь в здание, а тут смотрю - впереди Маякин, ай, думаю, молодец! Не поленился – в такую погоду на службу пришёл. Окликнул – не слышит, ну я догнал и поздороваться хотел… - озабоченно басил Василий Филиппович кому-то в сторону.
- Да тише Вы, в самом деле… Не видите что ли – у него жар. Отойдите лучше все – снегу только натащите… - ещё один голос, её голос, самый прекрасный голос на свете… И уже совсем рядом:
- Митя, Митенька – тебе лучше?

МАЙ

Творческий кризис. Никаких замыслов. Да что там замыслов – помыслов, и то никаких! Живу, как жаба на болоте – прожорлива и теплолюбива, отдам всё за возвращение в тропический рай. Умом не помню, но есть ощущение, что моя историческая родина – там, где тепло. Белоснежный для меня – плохо, белоствольный - красиво, но плохо: меж стволами я чую немые просторы севера. Никакие просторы мне не нравятся, гнус и слякоть не выношу, превозмогать - не люблю, выживать – устала. Нет, я не плачу по лёгкой жизни, я просто тяжёлой не хочу. Я готова трудиться, приносить пользу и выносить тяготы, делить и поддерживать, ждать и верить. От души. Но у души должна быть отдушина! Хотя бы климат.
Идёшь со службы, устал – а вокруг цветы и зелень, и тёплый ветер обдувает твой натруженный лоб. Домой пришёл – дрова колоть не надо, бананы растут прямо во дворе. Сел на веранде, раскланялся с соседями, закурил и подумал – хорошая в этом году зима, сухая и не жаркая. А если всё-таки жаркая, то принял прохладный душ и обратно сел на веранде. Включил вентилятор, и тёплый вечерний воздух обдувает тебе не то, что лоб – всё! Тело отдыхает, и душа стремится вдаль – вслед за прищуренным от низкого солнца взглядом, к просвечивающим сквозь закатную дымку западным горам… Вот так и сидишь, пока не надоест. И пальцы не коченеют, и ноги не мерзнут, и шапка всё тот же лоб не жмёт.
Спать пошёл – сексуально. Даже если один. Лёгкие простыни, загорелое тело… Никакой фланели и тёплых носков, заклеенных окон и сопливого носа. Ничьи ледяные пятки под ватным одеялом не нарушают твой покой, не щёлкает в ночи радиатор центрального отопления. Утром проснулся - солнечно! Умылся, сорочку набросил, сандалии обул и думаешь – а не прогуляться ли мне пешком, уж больно день-то хороший выдался! Уж триста шестидесятый в этом году… И прогуливаешься, прогуливаешься. Что-то, должно быть, замечаешь вокруг, с кем-то взглядом встречаешься – шарфом шерстяным не замотан, на очках – никакой измороси! И в природе вокруг происходит жизнь, а ты её замечаешь. Не лежат вдоль дороги замёрзшие птицы, не хрустят под ногами снежные заносы.
Кстати, о птицах – повсюду слышно птичье пение. Разнообразных счастливых птиц, не лежащих замертво в обоссаном сугробе. Более трёх городских пород. Иногда – бабочки. Конечно, не исключено, что и саранча, но саранча, в таком случае, - раз в пять лет, а снег в этой жизни - пять месяцев в году. Остальное время – дождь, холодный. Облегчения не приносит. А приносит: слякоть, сырой порывистый ветер и грязь на ногах сзади при торопливой и вынужденной ходьбе. Разводы на окнах и уныние в сердцах. Из хорошего – вдохновение, совершенно необъяснимый творческий подъём! Поэтические образы рождаются один за другим, прямо пропорционально сезонному водоизмещению. Хочется думать о главном, искать во всём смысл и поддержку. Мысли о смысле мучительно ноют где-то внутри, как кости старого ревматика – до-жжж-дь… Мокрые ветки цветущей яблони уводят взгляд выше – туда где неслякоть, где Настроение. Что такое настроение? Это музыка, это стихи – подвешенные на прозрачных дождевых нитях смыслы, какие-то сиюминутные истины, отлетающие так скоро, как легчайший яблоневый цвет, как чудесный его аромат, тревожащий обмороженное зимою сердце.
Хочу, чтобы так: всё время тепло, всё время яблони, если дождь – то светлый, сквозь него – солнце. В небе – синь, размах, Россия. Под ногами – плитка фигурная, Европа. За углом – белогривый фонтан, металлических гаражей там вообще никогда не-бы-ло. Пахнет утром, хлебом, травой. Временами ветер приносит лёгкую ноту кофе - это с соседней площади, там сразу четыре кофейни, и все разные. В одной играет негромко музыка, там за столиком я – ничего необычного, лёгкий завтрак… На столе – омлет, под рукой блокнот. Немного сливок – сливки обязательно! – и размешать серебряной тонкой ложкой, и собрать горячую сладкую пенку. Музыка умолкает – передают новости. Это чтобы не так красиво, всё-таки жизнь. Новости – любые, - кроме! - резкого похолодания, по области - до минус пяти, временами порывистый ветер и мокрый снег. Всё, что угодно: адронный коллайдер, свиной грипп, мировой финансовый кризис – но не снег. Даже так: не мокрый снег! Максимум, чего можно ожидать здесь, у меня – переменной облачности, местами (местами!) дожди. А ещё лучше – ночами. Тогда легко спится, а если нет – то легко пишется, и дождь шуршит невидимыми каплями в чистой траве, а небо совсем тёмное – ночь ведь. И в открытые настежь окна тёплый ветер гонит душистые белые хлопья – НЕ СНЕГ! А ты стоишь на коленях и собираешь летящие белыми птицами (более трёх городских пород!) - листы из блокнота, того самого – это стихи… И поднимаешь лицо к окну, а там - май.

И никакого творческого кризиса. 