Расклад такой: у нас четверть, у гусыни остальное. У рыжей курицы поместье, у нас болото. У какой курицы, какое поместье? Поясняю. Есть под Москвой дачное местечко, с сосновым клином, с речками заброшенными (мелеют они, илом заплывают, а куда денесся, в жару-то, куда?) Недалеко тут, по Ярославке. Там возник в начале пятидесятых здоровенный участок в леске. Соток тридцать. За шесть десятков лет люди тут обустроились, конечно. Теперь сотка идет в наших местах тысяч по двадцать. И всё европейскими розовыми бумажками.
Только беда-то в том, что подрастеряли мы за это время своё имущество. Известно, как оно бывает. Дом здоровенный на участке влупили, колышки сунули, померили кое-как рогатиной. Ваше, мол, до колодца, а от березы до боярышника - наше. Мы хитрили, нас дурили. А в конце концов-то что вышло? Год назад померла гранд-дама, у которой больше всего бумаг на участок оказалось. Старых таких бумаженций, подслеповатых. С фиолетовыми штампами («выделено, застроено, принято»). Планов владения. Так и в документах прописано, владение. Неплохо, между прочим, звучит, словечко это, правда?
У нее, у гранд-дамы, никого на свете родных-то не было, ни детей, ни племянников, ни синь пороху. В преклонных годах нашла она тётку, Любашей звать. Не то из Ростова, не то с Азова. Ухаживать за собой, помыть там, убрать. И в завещании отписала ей всё.
То есть, всё, все-ё! Это понять надо. Ковры, книжки, хрусталь, гобелены, мебель. Ладно, это, может, туфта, согласен. А вклады, а квартира на Садово-Каретной, а ряды жемчугов старинных, которые на шейке сморщенной у гранд-дамы не раз все пересчитывали? Эх, жалко, коротки у нашей семейки руки. О поместье только разговор. Пошли споры, ваше, наше. «Вали ее, ребята!» Завалишь, как же. Это ведь целый крейсер, ростовская-то Любаша, с бортами бронированными, с кормой в шесть иллюминаторов. Не подъедешь. Ну, у кого деньги, тот и прав. Дебелой Любаше, у которой волосы рыженьким кое-как выкрашены, а потом намертво в халу уложены, вот этому бабуину в юбке всё и поднесли судейские на блюдечке. Нас, воронье неумелое, сунули в угол.
То есть теперь что же? Гранд-курица Люба, с холма поплевывает, а мы, чухонцы, племя, небольшое, но злобное, из-за загородок на нее пялимся. Она одна, а нас, нас… Так, так, счас прикинем. Первым делом я, скворец-стратег, да мамаша наша общая, вдовица-полковница, братец Витька и его Ксюха. То есть, главных соучастников четверо. Еще приплод! Мамочка моя, вдовица-полковница, откуда ж столько? А оттуда. У дочек новые френды-бездельники, плюс внуки (отвернуться не успеешь, все сплошь беременные), минус прошлые жены, плюс новые френды… И пошло, поехало. Никакой зарплаты не хватит, если бы и втрое получать. Да кто нам, птицам-скворцам, столько даст.
Сидим, тужим. Хочется ведь всего, на что ни взглянешь. И не надо, а хочется. Для чего? А для вида. Кстати, про вид. Брат мой единоутробный, Виктор, то есть, победитель, в отцову родню пошел. Видный такой, черноглазый. Ну, разбух немного с годами, что поделаешь, но еще ничего, годится. Я-то в мать-полковницу, росточка аккуратного, но не гвардеец, нет. А он, чёртушка, рослый, но простоватый до жалости, хоть прям брось его в крапиву. Горластый, а толку нет. И ненавистный. Только взглянет, умоет непечатно, без всякого, то есть, повода. Ангелов у нас в родне сроду не бывало.
Полжизни проехали мы как в тумане. Золотых гор не нажили. Так, по мелочи. У кого коммуналка, у кого хрущёба. У этого «газон», у того вазон. От папки родного достался, от победителя фашистов. А по большому счету, в кулаке вошь, ничего-с. Только поместье это под самым носом маячит. Чужое до кочки последней (вымеряли, подлецы, лазером), определенное тремя судами. Манит, уж-жжжасно. Семь миллионов все-таки. В пачках по сто штук. Всё синеватыми бумажками с видами города Ярославля.
Сидим на террасе, пялимся в телик (там все авто за три мильона предлагают, ну, гады же, гады!), переругиваемся, икаем (что-то кофе не того сегодня?) И тут мне стукнуло (я ведь наипервейший выдумщик в стае, так и прозвали меня, Вадька-Штырь), в башку, то есть, двинуло. «Переженим!» - говорю. Никто не понял, о чём это я. Поясняю: «Берём брата моего единоутробного, Виктора, то есть, победителя, суем Любаше-владелице. Она еще ничего, вдовушка вполне свежая, ей немного за полтинник, и ему, победителю, тако же. «Как это переженим? А я?» - залепила в десятку супружница брата моего, Ксюха. «Не боись, потом обратно всунем. Зато поместье всё наше будет!» Мамаша-полковница, Ксанна Сергевна, только головой покачала. «Эвона, спохватился! Прошло то время». И Ксюха, солнечно мне улыбается. «Кому он нужен, никто даром не возьмёт» - «Не скажи, Ксюх, не скажи… Мамаша-полковница, вы, я вижу, сомневаетесь, но попробовать-то кто мешает?»
Раскудахтались, конечно. Ксюха побледнела даже, сейчас прям в харю засветит. «Тише, тише, не ори! Разведем ненадолго, для дела же… Ну, суди сама, куда тебя теперь денешь, за сто кило, поди. Шутишь? Тебя, красоту такую, на ломовой телеге отсюда не вывезешь. Действие первое - в среду разругаетесь и, бац, на развод! А далее мы с братцем сами соорудим».
Проняло тут стаю нашу, шипят, пальцы скрючили. Кряхтят, глазками ворочают. Поместье всем охота хапануть. «Ты меня, - ноет Ксюха, - обдуришь. Разженишь и потом как? Давай бумагу наваляем, что я не сбоку припёка, а состою. – Участница, соучастница… Счас прям, подорвался тебе подписывать. Говорю же, дело тихое, аккуратно надо лепить. Вали-ка ты в город. Слух пустим, выкинула ты Витьку из квартиры. Разженились, мол. Пускай он тут сидит, пока лето, отпуск за свой счет намалюет, и в атаку. Я, само собой, тоже. На все про все месяца два. Что же вы думаете, Люба к положению своему вдовьему привыкла, счас с поместьем определится. Родные-то Ростов с Азовом лучше ей всякой Ривьеры. Запродаст армянам, тогда уж мы и вовсе на бобах останемся. Последнюю грядку обрежут. Понятно?» Ну, сразу-то мы не договорились, конечно, до ночи шушукались, но замысел мой приняли. Уж больно денег хочется. Мама моя, орлица-полковница, как хочется!
Через неделю-другую вышла диспозиция: Ксюха поорала напоказ и свалила. Мамаша наша, чуткая вдова, всплакнула от души, трепанула соседкам. Вот, мол, мой-то дурак, вляпался. Ксюша женщина хорошая, тихая, лет пятнадцать кое-как прожили. И что теперь? Остался Витька без квартиры.
Выдумать-то легко, только надо дальше ехать. А как? Вот, мол, тётенька, я вам братуху своего приволок. Возьмите его, Любаша, к себе на печку. Я уж тут, на лавке прикорну. Не выскочишь за рупь двадцать. Надо мараковать серьезно. Вышел из домишки нашего, прошелся до опушки, огляделся. Сосны, на них вороны, сидят и гадят изо всех сил на авто, что по дороге шастают. Раньше-то, бывало, за три дня какой «газон» проползет и хорош, а теперь только и видишь, одна за другой, эта вот на миллион, а эта на два. Люди деньги стригут из воздуха, а мы… До опушки прошелся, назад повернул. Смотрю, крыша у нас иголками забросана, надо лезть, чистить. Любаша-то, курица, киргизов кликнула, они тут и набежали всей ордой. Чистота теперь, залюбуешься.
Вот в старые времена, в советские, если надо что по хозяйственной части сложное, с батареями там какой переполох, звала баушка дядю Петю. И сейчас ему стакан красненького. Глазки он зальет и лезет в подпол. А эти, киргизы, то есть, не пьют. Не видно, по крайней мере, чтобы валялись. Ну, может, к вечеру травы какой-то понюхают, вроде мяты перечной, пожуют ее, вот пить-то и не тянет. Так что крыша, чистая у Любаши, чистая… У нас не того… Ах, мать честная! Всё, готово, сообразил. Введите понятых, счас разрулим.
Пошел, рассказал Витьке-брату, с крыши, мол, заедем. Как так с крыши? Натурально. Мать-вдовица Ксанна Андревна так и вьется рядом. Очень ей интересно, когда да как… Оделись мы по-рабочему, Витьке я комбинезончик подобрал салатовый, новый, лямочку одну спустил с плечика сдобного, чтоб товар лицом предъявить. А что, вполне еще сойдет, пузцо подберет, грудь выпятит. Не молотобоец, конечно, но уж что имеем. Потрындели мы насчет захода, пошли к Любаше.
Та по саду расхаживает, владениям своим учет ведет. Тут у нее калина, там пионы, рай, одним словом. За такое и не только семь, а все десять запросишь, так и мало. Увидела нас, прищурилась. Пока суды да прочая требуха, мамаша наша, вдова-полковница, с Любашей не того, не слишком, чтобы любезно обходилась. Ну, прикинулись мы простецкими ребятами, завели песню про домик наш. Старый, мол, газ бы перенести да электричество дальше прорезать. Потом прошли к террасе и внимание ее обратили, как у вас на крыше-то, милая Любаша, чисто устроено. А у нас… А вам… Даже так?... Ах, ах, какая вы умелица да хозяюшка…
Любаша чуток и оттаяла. Конечно, приятно, что соседи ей не мазут через забор, а чистые комплименты в рыжие глазки разливают. У таких, пухлявых да носатых, доверия ни к кому нет, уж я по опыту знаю. Но видит она, не сволочимся мы, не лезем в драку, а вполне даже спокойные. К тому же Витька-брат и так встанет, и этак, красуется перед ней, толкушкой. Любаша в халатике по садочку павой расхаживала, теперь, смотрю, она его одергивает то и дело, то за ворот, то за подол. Стесняется. Куда там, телеса наружу лезут, не спрячешь. Разрумянилась, ресничками хлопает. Но сторожится, мало ли, чего надо-то им, прохиндеям. «Ладно, - думаю, - тут у них своя песня пойдет. Без меня уже…» И ушел.
Витька у Любаши еще и чай пить остался. С терраски мы с мамашей-полковницей выглянули, а Любаша уже халат на юбочку сменила. Ходят они с Витькой-братом по садочку, обсуждают что-то. Мамаша-полковница меня в затылок ткнула. «Черт, - говорит, - хитрый, прострочил Любашку-то. Не думала я, что выкатит…» Думала, не думала, да вы без меня пропадете, вместе с френдами и приплодом, в один миг. А скрипите еще, черти.
Не сразу, конечно, въехали мы к Любаше в доверие, пришлось ей и отмосточку проложить, и краники в душе ладить. Она, конечно, гусыня гусыней, но, как зверь дикий, по запаху капкан чует. Стали они с Витькой за продуктами мотаться. Мамаша-полковница (вот умора!) заикнулась как-то, что и ее, вдову престарелую да заслуженную, надо с собой брать. Ей бы, мол, картошки и лучку надо, может, и брусники бы. Я только по лбу постучал. Какое же, мол, настроение у голубков наших вылезет, если ты сзади оскалисся.
Приглядывал за их дружбой, как для себя. Любаша расцвела, халат свой совсем бросила, то кофточку гипюровую напялит, ходит, бюстом покачивает. Гляньте, мол, какая я мармеладка лакомая. То костюмец какой приспособит, чтобы золотом с лацканов сверкало. Витьке-брату мы тоже курточку расписную подобрали. Стало у них слаживаться. Я и говорю: «Да хватит уж про отопление да газ, хватит. Вези ее теперь в Софрино, а по дороге к речке пойдите, прогуляйтесь. Не жмись, говорю, в ресторашку сверни…»
Стоит мой Витька, в сторону смотрит, глаза щурит. «Чего, - спрашиваю, - случилось-то?» - «Да понимаешь, как-то мне неудобно, вроде спектакль выходит…» Ну, тут меня прям в жар кинуло. «А это не спектакль, у матери-вдовицы с пенсии по штуке выпрашивать, не спектакль? Давно ты отдыхал, интересно? И кому мы с тобой нужны, новые френды дочек твоих не постесняются, за руки, за ноги подхватят, на опушку снесут, в сугроб свалят. Молодым место нужно. Ну, прошло у тебя затмение или еще что рассказать?» Витька головой помотал. «Она некрасивая…» Ну, смешно мне стало. Голливуд прямо, в трех километрах от Ярославки, чистый Сансет-бульвар. «Каких же тебе еще? Забыл, сколько лет вторая твоя, краля несравненная, деньгами да вещами драла? Да ты приглядись, Любаша с каждым днем всё краше. Таких женщин теперь днем с огнем не сыскать. Умная, богатая, хитрая. С капиталами дурнушек не бывает, не слыхал, что ли?» Ну, мои рассуждения ему нипочем, стоит, дуется. Прямо зло берёт, суешь человека хайлом в корыто золотое, а он нос воротит. Еще и красавиц ему подавай. Счас прям, поеду, накуплю тебе полную авоську. Тоже мне, Иван-царевич. Если этот рожу кривит, тогда мне-то что делать?
Ладно, с политическими вопросами кое-как разобрались, обещался Витька не подвести. Тут новая напасть. Ксюхе вмазало в голову, что нужен ей милёнок обратно. Раньше-то, когда узами были связаны роковыми, чуть не каждый день разорялась, как, мол, надоел, любой бы отдала, лишь бы позарилась. А когда взяли, пристроили, её и заело. Кроме скандала, приемов у Ксюхи никаких. Откуда бы. Хорошо, племяшка сообразила, стуканула мне про такие дела. Поехал, битый час Ксюху уговаривал. Бутылку коньяка извёл, всё мимо. Ревёт белугой, отдай мне, мол, Витьку назад. Не мастер я на выкрутасы, но пообещал вернуть в целости. Кто их, тёток, разберет? Одно слово, комедия.
Игры наши ехали правильным образом. Надул я идею новую, надо, мол, нам на торговлишку палаточную, в стильном городе Софрино, немножко капитала. А Любашу можем в дело взять, записать главным инвестором. Опять же, нитку газовую в сарай тянуть, отопление менять. Как денюжки потекли, сразу Ксюха ныть перестала, взялась ходить по меховым салонам. Хочу, мол, норку пастельную, раз такое дело. И мать-полковница ворчит, дай, мол, на новые зубы вдовице, да дай. Кинь хоть десять, хоть сто тысяч, один приплод сколько стоит, свадьбы там, разводы, врачи, пелёнки. Никто из ворон в Сокольниках жить не хочет, подавай им Фрунзенскую. Ну, что болтать-то зря, разметил я все по ведомости, у кого детки малые, у кого протезист. А на шубу там или на Милан, так перетопчетесь, не баре. Я вас, бабёхи горластые, насквозь вижу.
Подъехали мы в истории нашей к тому месту, чтобы милых, Витьку да Любушку, соединять на веки вечные. Честным пирком, то есть. Даже и срок наметили. Поехали узнать, как бы нам теперь квартиры Любашины в капиталы обратить. Машина новая у нее как раз тогда проявилась, кремовая такая. Сверкает вся. Любаша разоделась, Витька-брат тоже. А я-то, я, главный их, между прочим, благодетель, кое-как рядом трусь, в курточке старой. Ладно, что поделаешь, мне и так неплохо, лишь бы про расчет не забывали.
Разузнали мы кое-что у сведущих людей. Оказалось, Любаша не то, что богата, а даже и сверх того. От циферок в бумажках, что против графы «стоимость» вставлены, без вина мы опьянели. «Валяйте, - говорю, - обедать». В Грохольском, на углу, есть местечко, виноградом еще так, в пол-окна, завешено. Ну, подали нам судочки-мисочки. Витька прожевал и сидит, в окно пялится, а Любаша на него. Дурак, конечно, какая она ни есть простота азовская, а возьмет и надкусит, тогда как. Ну, милые бранятся…
Посидели мы, пора и обратно. Любаша пошла в дамскую комнату. Мы сидим, дожидаемся. И смотрю, вышла она и на кого-то в уголочке выпятилась. Так, мужичонка какой-то расслабленный. Нескладный, нос торчит, глаза запали. Куда ему против Витьки-то моего. Ладно, перекинулась Любаша с тем дядькой парой слов, чего-то телефон достала, пощелкала на нем. Кивнула и распрощались. Приходит, цветет прямо. «Ах, - говорит, - Сёмка мне попался, из класса нашего. Сколько лет не виделись. Этот Сёмка однажды меня на речке, дуру, спас. Теперь постарел он…» И добавила она еще словечко или показалось мне, не знаю. И словечко было такое – «только». Тоном таким странным это у нее все вышло, у Любаши-то. Ну, как бывает, когда человек про детство вспоминает. Самым гладким образом. И не сообразил я тогда, не допёр. Так это «только» в воздухе и повисло. Когда бы Витька мне подсобил, вытянули своё, без сомнений. А тут дурь из него полезла, не в настроении вроде бы, опять губы дует. Дурацкий отцов характер наружу попёр.
Потом Любаша одна в город поехала. Мне, мол, по мелочи надо купить кое-что. Потом другой раз запропала. Дурня моего, Витьку-брата, не успел я с места сдвинуть, жарко ему всё было. Лето, в самом деле, горячее было. И когда сунулась ко мне мыслишка верная, мол, княжество у нас удельное, никого со стороны нам не надо, было уж поздно.
Любаша, не говоря худого слова, от нас бочком, бочком и дала дёру. На дачу ни ногой, по телефону бьёмся, сбрасывает. Вылетели мы, конечно, в город, жара не жара, а вот как припёрло. Да где уж там… Нет, Любаша аккуратно дела наши общие свернула. Кое-что нам отвалилось все-таки, врать не стану. Только главный куш, думаю, Сёмке её достался, туполому-однокласснику. Где уж там удача его выловила, да в ресторан на Грохольском за шиворот приволокла, не знаю.
Теперь вот, осень уже, сидим всей сворой на террасе, про судьбу размышляем. Ну, Витька с Ксюхой собачатся по-тихому. Мать-полковница про соседей новых рассказывает. Хотят они крышу перекрывать, денег дайте. Соседи эти мне не особенно, хотя из-за загородки нашей любой сосед, у кого не курятник в три сотки, а владение, козлом покажется. И явилась ко мне одна мыслишка толковая, только ее еще покрутить надо. Пошел прогуляться.
Ксюха Витьку локтем в бок ткнула и на меня кивает. Вадька, мол, снова дело какое-то затевает. Затеваю, куда деться. В Прибалтике теперь бывшим владельцам особняки возвращают, вот мы Ксюху за старика какого и пристроим. Переженим.