- Шельма! Ше-ельма-аа!... Детские крики, визг тормозов и собачий лай о семи хвостах… Зимин спросонья поморщился и прикрыл балконную дверь.
Окна его холостяцкой квартиры глядели на длинный детсадовский забор, тянувшийся вдоль небольшого и пыльного переулка имени декабриста Раевского. После развода с женой он выбирал новый дом второпях, ничуть не заботясь о пресловутых квадратных метрах – только бы всё это кончилось, наконец, и его оставили в покое. Жёлтый кирпичный дом напомнил ему детство, и он с радостью принял и этот далёкий от центра район, и старый запущенный двор, и все пришедшие в его жизнь перемены. Бессемейная жизнь пришлась Зимину по душе, одиночество не тяготило, и в начале июня он взял отпуск. Тогда, просыпаясь утрами, он позволял себе долго лениться, лёжал на продавленном диване, разглядывал незнакомый узор на обоях и слушал соседскую перекличку. Затем, включив телевизор, пытался угадывать передачи, наобум нажимая шершавые кнопки на пульте, и уже ближе к полудню, вставал и шёл на кухню варить себе кофе.
Сделав пару неторопливых глотков, Зимин взял сигарету и пошёл курить на балкон. Припомнив утренний лай, он рассеянно выглянул в переулок. Так и есть – рыжая бестия вышла на промысел.
Эту собачку все звали Шельмой. Рыжая и лохматая, одна из семи разномастных подобий, мелким дворовым бесом сновала она повсюду и славилась скверным характером. Завидев любой быстро движущийся объект, будь то человек или машина, она приходила тотчас в возбуждение и бросалась вслед, заливаясь визгливым лаем. Велосипедисты же, вызывавшие в Шельме особый собачий гнев, переулком старались не ездить, а зазевавшиеся новички были кусаны ею за икры. Бездомной, однако, она не была, а жила у седой сумасшедшей старухи в доме напротив. Днями старуха слонялась обычно по улице, собирая в бесчисленные пакеты всякий ненужный хлам, а к ночи сзывала своих собак и шла сторожить овощную палатку.
Однажды Зимин возвращался домой затемно, и свернул уже было во двор, как вдруг из кустов к нему бросилась Шельма. За ней, по одной, на свет потянулись другие дворняжки, и какое-то время спустя, Зимин увидел старуху. Она двигалась медленно, мелкими шажками, отчего в темноте казалось, что она выплывает на свет из тёмного проходного двора. Оставив за спиной низкий фонарь, она превратилась в чёрный, качавшийся на худых ногах силуэт, а её седые косматые волосы засияли светящимся нимбом. Она бормотала что-то, но Зимин не мог разобрать, как не различал в темноте и старухиного лица, и только стоял и смотрел, не в силах сойти с места. Поравнявшись с ним, старуха, однако, прошла мимо, по-прежнему шевеля губами и совсем на него не глядя. Её собаки крутились тут же, под ногами, неизменно следуя за хозяйкой, набегая вокруг неё какие-то им одним понятные круги, напоминавшие странный извилистый танец.
Зимин с трудом оторвал взгляд от ночной процессии и поспешил домой, но тут одна из дворняг неожиданно развернулась и кинулась в его сторону. Мгновением позже Зимин был атакован! Это произошло так быстро, что Зимин, ни разу никем не кусаный, вначале совсем не почувствовал боли, а только замер от изумления. Цапнув его за ногу, скверная собачонка немедленно бросилась прочь. «Вот… шельма!..» - выдохнул он, и лишь какое-то время спустя, почувствовал на своей коже прикосновение острых холодных зубов.
Поднявшись к себе, Зимин осмотрел пострадавшую ногу. Ущерб, слава богу, был небольшой – кусок непарадных брюк да пара лёгких царапин. Зубастая Шельма всерьёз не кусала, и малый трофейный клок стал для неё привычной добычей. Зимину даже стало немного смешно, и, смазав царапины йодом, он ещё долго не спал в ту ночь, смакуя подробности «нападения».
Скоро закончился летний отпуск, и будние дни побежали один за другим, прихватив заодно календарные выходные, и там уж посыпались август, сентябрь, а ближе к ноябрьским – снег. Зимин всю осень работал на Ладоге и редко в ту пору бывал дома. Долгие эти командировки совсем измотали его, и он с нетерпением ждал конца года. Приезжая домой из поездок, он чаще сидел дома, чем где-то бывал, и много курил на кухне, стоя у маленького окна. Однажды ему показалось, что внизу, в переулке идёт старуха, совсем одна, но, приглядевшись внимательней, он понял, что обознался, и только потом от соседей услышал – она умерла. Куда подевалась старухины «шельмы», никто из соседей не знал, и Зимину почему-то стало грустно.
За неделю до Рождества он взял на работе отгулы и съездил в Ростов к сестре. На обратном пути в электричке он думал о том, что впервые в жизни будет встречать Рождество один, и уже жалел, что не согласился остаться. Возвращаясь с вокзала, он чуть не купил себе возле метро ёлку, но, потянувшись в карман за деньгами, вспомнил, что нечем её украсить, и махнул рукой. Перейдя на другую сторону, он, впрочем, вернулся назад, к метро, и купил в «стекляшке» бутылку шампанского. Открыв её прямо на улице, он сделал пару глотков и отдал остальное нищим. Потом, в переулке, он долго стоял и смотрел, как мигали цветные гирлянды в чужих окнах.
Засмотревшись на свет, Зимин не сразу заметил на тёмном крыльце собаку и уже открывал двери в подъезд, когда под ногами что-то взвизгнуло. Он отступил на шаг и присмотрелся – маленький рыжий комок попятился в угол. Зимин присел на корточки. Коротконогий щенок таращился на него снизу и пробовал даже рычать смешным игрушечным голосом. Зимин потянулся к щенку - погладить, но тот попытался вцепиться в протянутый палец и глубже забился в угол. Зимин надел для страховки перчатки, открыл входную дверь и, приговаривая: «Домой, домой…», взял щенка на руки.