Захарьевна зудит, - «Сходи, Коля, исповедуйся или хоть перед иконой помолись», но меня будто кто держит за руки. Рассказать могу, а каяться - увольте. Началось все с той же Захарьевны. Мы на Алексеевском рынке лечебными травами рядом торгуем. Я по местным специализируюсь, сам собираю с весны до поздней осени, а ей из Крыма подвозят. Травами я занялся, когда с Настей несчастье приключилось. Ноги отнялись, а почему – никто не понимает. Неврологов обошли мы тьму. Ничего толком объяснить не могут, а лекарства прописывают. А Насте от этих таблеток только хуже. Ну и повернулся я к народным средствам: травяным настойкам, притиркам да ваннам. Лечебная физкультура, конечно, тоже. И пошел у нас такой распорядок: утром физкультура, велосипеды на спине, растяжки и подтяжки. Потом компрессы спиртовые. Днем – прогулка на кресле. Ближе к вечеру – ванны. Скипидарные, зверобойные, разные. После них - чай и спать. И все было неплохо до прошлого года, когда у Настеньки руки начали отниматься. Раньше, бывало, я опускаю ее в горячую воду, а она крепко держится за мою шею и визжит или хохочет. А теперь ручки у Насти висят как трава после дождя. Снова пошли к докторам, теперь уже к нейрохирургам. Шансы есть, говорят, но, состояние может как улучшиться, так и ухудшиться. Захарьевна, она всего с полгода как появилась, меня послушала и говорит, - «Помолиться бы надо. Ты, - спрашивает, в Бога веруешь?» Я даже закричал на нее, - какой Бог, бабка! Я всю жисть инженером-электриком, десять лет дочь травами лечу и другим людям помогаю. Меня, бывает, колдуном называют! Я ведь Бога представляю пожилым доктором, в халате, с бородкой, с пенсне. Веришь, значит пришел на прием. Но, ты, скажем, надеялся, в очереди стоял, а он устало так взглянет, потому как номер твой миллиард сто миллионов четыреста тысяч такой-то, и, в лучшем случае: «фифти-фифти». «Не полошись, - говорит. - Не веришь и ладно, я ведь знала. Но есть, - говорит, - человек, который за тебя Богу помолится и то, что тебе надо, у Него выпросит. Про «счастье дурака» слыхал?» А, говорю, это про то, что дуракам сначала везет, а потом наоборот? «Бывают и такие, - отвечает. - Но я тебя не к лоху посылаю и не к жулику, а к Сереже- юродивому. Он у Донского монастыря кормится, и ходят к нему все, кто верит и не верит, простой народ навроде нас с тобой, а также и люди солидные. Помнишь моего клиента, что с личной охраной пришел и две коробки трав унес?» - Это который в розовом галстуке и налысо бритый? – «Он самый. Замминистра атомной энергетики, а перед Сережей на колени встал, когда прищучило, так-то». Ладно, думаю, пойду, пригляжусь к этому чудотворцу хоть издали. У людей поспрашиваю, что к чему. Накорябала Захарьевна координаты на бумажку и, в понедельник, когда торговли все одно нет, пошел я искать юродивого. Подхожу к монастырю, вижу, у медных ворот, сгрудились, ни дать ни взять, сыроежки, алкаши с пунцовыми мордами и бабки попрошайки в цветастых платках. Подошел к одной, что сидела на стульчике раскладном, туристическом. На ней черный, с розами, платок, а на коленках – серая кошка, тоже в платок завернутая. Подал десять рублей и тихонько спрашиваю про юродивого. Она перекрестилась, - «а, - говорит, - мы здесь чисто на людях, а Сережа завсегда строго в одиночестве. К нему сами ходют. Ищите позади монастыря, ближе к собачьей лужайке». Обошел я кирпичную стену и попал в аллею из вязов. Черные стволы как колонны стоят слева и справа, а наверху смыкаются в темный свод. А между стволами с одной стороны розовеет стена, а с другой, - рощица березовая мельтешит. Когда солнышко выглядывает, то зелень и береста вспыхивают, словно витраж в католической церкви. Красиво, но как-то не по-русски. И слишком уж прибранная дорожка, ни веточки на ней не лежит, ни окурка. По сторонам аллеи стоят лавки лакированные, совсем новые, но никто на них не сидит. Дорога идет под уклон, и, хочешь не хочешь, а шаг все ускоряется. Получается, что я вприпрыжку бегу к просвету, в конце аллеи, где, на самой дальней лавочке, чернеет маленький силуэт. Его, будто мастер по выжиганию, заканчивая на фанерке пейзаж, последним штрихом поставил. Я подхожу все ближе, но мне и мысли нет, что это может быть юродивый, уж слишком обычно человек сидит, вроде притомился и отдыхает, нога на ногу. И когда я ближе подошел, ничто взгляда не зацепило, потому как одежда опрятная - черные куртка и брюки. Он, конечно, сильно сутулился, но ведь и я бывает, пригибаюсь к земле, когда устаю. Я-то ожидал увидеть старого бомжа, юродствующего, как на картинах бывают или около метро. Передо мной же сидел молодой человек лет не более тридцати – тридцати пяти, жгучий брюнет. Правда, как я скоро заметил, с сильно седыми висками, как будто черный шелк проштопали суровыми белыми нитками. И только когда я почти сравнялся с лавочкой, он повернул ко мне лицо, которое я и во сне теперь не могу забыть. Ярко напомаженные алые губы и нарисованный румянец, гуталиновые черные брови и косые ресницы, под которыми переливались налитые слезами глаза. В них, как будто замерли и, одновременно, дрожали, словно отражение неба в луже, восторг и страх такого накала, что через меня как будто двести двадцать проскочило. Я только прошептал «юроди…», а он уже мычит и тянется в мою сторону. Вроде начал улыбаться, как бывает у паралитиков и больных ДЦП – долго и сложно, шаг вперед, два назад, на что не знаешь как и реагировать. Улыбнешься в ответ, а он уже готов плакать, ты только поднимешь брови, а он уже давится и как будто кашляет смехом. А из-за грима и непонятно, то ли он только придуривается, то ли в самом деле дурак. Признаюсь, я оробел, потому что никак не рассчитывал встретиться с ним нос к носу. Но, делать нечего, присел и просьбу свою изложил. Фотографию Настенькину, что в паспорте лежала, показал. По глазам его, разбегающимся, ничего нельзя было сказать, понимает он или нет, но тут затрясся он всем телом, и схватил меня за запястья. Я успел заметить, что какой он не был угловатый и даже горбатый, кисти рук его были словно от другого, совершенного тела. Пальцы тонкие, почти женские. Сухожилия тыльной стороны разлинованы как струнки, а между сухожилиями, параллельными трубочками тянулись, как бы дополнительным набором, тоненькие вены. Как я об этом задумался, так и провалился в полузабытье-полудрему и чувствую, что пальцы юродивого, словно иглы, воткнулись под кожу. Потом скользнули по рукам выше, обернулись серпантином вокруг шеи и забрались в голову, ощупывая все, что попадалось на пути: небо, носовые раковины, глазные яблоки. Даже кожу лба и щек они прогладили изнутри, слегка растягивая, отчего снаружи она взбучилась. Затем, холодные и такие юркие пальцы проникли внутрь черепа, и, стали вроде как копаться в мозгу, и, в какой-то миг, мне показалось, нажали на один из многочисленных бугорков, как на кнопку. После вспышки света и боли я очнулся и поскорее освободился от Сережиной хватки. На запястьях медленно исчезали неестественно белые пятна с тонкими розовыми узорами-отпечатками пальцев. Замысловатые светлые петли формой походили на четырехлистный клевер. Я сунул в нагрудный карман куртки дурака скрипучую пятисотенную, наспех поблагодарил, сам не зная за что, и побежал домой. Недели через две у Насти дела пошли на поправку. Сначала заработали руки. А через полтора месяца она, в первый раз за многие годы, пошевелила пальцами ног. Вот уж был праздник! Через полгода она ходила с помощью, а через год, - сама. И все было бы хорошо, если бы не мои головные боли. Появились они как только Настенька начала ходить сама. Впечатление как будто от удара – бум, а потом начинается в мозгу какое-то ворочанье, вроде как чьи-то руки опускаются в череп, как в миску с фаршем, и месят и жмут и ворочают. А больно – словами не описать, словно голову прищепкой защемило. И вот, как-то раз, после особо тяжелого приступа присел я на кухне. Выбираю, значит, травы, чтобы заварить перед сном. Щепотку душицы бросил, веточку тысячелистника - успокаивающий сбор. А краем глаза вижу чего-то Настя в коридоре засуетилась. Накинула пальто старое материнское, у него моль половину воротника отъела, за спину перебросила вещьмешок с которым я за травами да грибами хожу и к двери шмыг... Я выскочил в коридор, - ты, мол, куда, доча, на ночь глядя? А она, - не держи меня папа, Сережа зовет. Так и пропала.