Кошка была пожилая и знала когда умрет. Смерти она не боялась, но и не торопила ее. Просто она знала, что когда наступит срок, пойдет туда, на место, которое уже давно присмотрела, которое понравилось ей своей травяной высокостью и солнечностью. Место было сухое – это главное: кошка не любила сырость, густое, что тоже немаловажно: здесь ее не заметят вороны, которые только и ждали часа поквитаться за воронят; ей не хотелось умирать в муках. Вот, пожалуй, и все, что приготовила для своей смерти кошка. Она знала, что умрет летом, ближе к осени, когда погода, как перед затяжным ипохондрическим припадком становиться задумавшейся, медленной, с ровным светом и плавными, как бы уставшими движениями.
Кошка не была очень старой, но ее жизнь, тем не менее, подходила к концу, как затухает огонь на не полностью обгоревшей спичке. У нее было отвисшее жидкое брюхо, бельмо на правом глазу и отъеденные морозом уши. Она как-то сразу стала дряхлой, мало пригодной для теперешней своей жизни. А теперешняя кошкина жизнь была все такой же одинокой и дикой, как и раньше, когда она была полна сил и дерзости. Сил у кошки осталось всего ничего, а дерзость превратилась в практическую сметливость и не брезгливость. Еще зимой она поселилась на чердаке дома на краю улицы, у самого леса. Когда сдох ее последний Ши, она покинула нору и по натоптанной тропке пробралась к людинскому жилью, от которого остро несло сухим дымом, кислой, невкусной пищей и псиной. По утрам людина выходила из дома, неумело присвистывала, вычмокивала резиновые, мокрые звуки и слабым голоском звала: «Муха! Му-у-ха-а!». Тряся мохнатой задницей, подобострастно ощерившись, прибегала соседская сука, тыкалась здоровой серой мордой в миску, где были навалены хлебные огрызки, переваренные куриные крылышки с омерзительными хвостами укропа, картофельные голыши. Кошка у себя на чердаке по-молодому ненавидела псину. Собака шумно глотала, кашляла, чем-то подавившись, возила миску по снегу, и эти хлюпающие, жадные звуки отзывались в кошке голодным урчанием и жаркой злобностью. Иногда ненавистная Муха не откликалась на призывы людины, и та, посвистев и почмокав, оставляла миску затвердевать на морозе. Кошка ждала, когда за людиной хлопнет дверь, когда звуки, взбудораженные ее голосом и хлопотливыми стуками, осядут, потонут в глухоте сугробов. Тогда она осторожно высовывалась, обнюхивала, пробовала пространство на тишину и спокойствие и, наконец, спускалась. Вздрагивая, выставив костистые лопатки, кошка торопливо хватала гадкую пищу, вслушивалась и урчала, отпугивая всех, кого издалека вычисляла по запаху ненасытности и трусливой враждебности. Вороны внушали кошке ужас. Зловещие, хлопающие шумы и сильные картавые вскрики их словно пришибали кошку, заставляли сильнее вздрагивать, еще судорожнее приседать на лапах, еще торопливее глотать холодные комки непонятно-чего, и, наконец, спасаться на чердаке. Зажав парафиновое крылышко в зубах, дыбя залосненную шерсть, кошка добегала до чердачной лестницы, и, выворачивая когти, тащила дребезжащее тело к чердачному проему. И здесь, на чердаке, она еще долго озиралась и вздрагивала, застывала на месте, не решаясь подойти к гнезду. Оттаявшее крылышко она доедала по пути, долго обнюхивала мокрое от слюны и цыплячьей влаги пятно, скребла по нему и только потом, окончательно успокоившись, шла на лежанку.
Чердак был такой же старый и щелястый, как и весь людинский дом. Здесь постоянно разгуливали ветры, шлялись сквозняки. Здесь постоянно что-то передвигалось, приподнималось, шлепалось, шепталось, потрескивало, постукивало. Это незатихающее звуковое постоянство не пугало кошку, она умела различать неживое, безвредное присутствие чердачного Ничего от присутствия постороннего Кого-то. Посторонними были людинские коты и кошки, которых она презирала так сильно, что даже сквозняки забивались под стыки, отнесенные едкой, шипящей волной ее презрения. Посторонними были воробьи и синицы, привлеченные мгновенными накатами тепла. Тепло пахло пыльной глиной, летней землей и шло от печных труб. Оно было колыхающимся, неверным, сквозным и нисколько не прогревало подвижный чердачный воздух. Но возле самих труб было довольно хорошо. Даже ночью они держали в себе надежную память горячего кирпича. Кошка устроила гнездо под самой дальней от перекошенного чердачного люка трубой. Здесь не так дуло и, слава богу, хозяева не жалели дров: иногда даже приходилось менять место – так припекало. Залетающих птиц кошка приманивала теплой окаменелостью, затаившейся темной слитностью с земляной пылью, с бесформенностью чердачного хлама. Безмозглые птички порой подлетали так близко, что кошка легко могла коснуться их лапой. Но она всегда ждала удобного броска – так она умела охотиться. Кошка пружинно кидала себя на добычу и мгновенно в нее вонзалась. Ее все еще возбуждал яростный трепет жертвы, она все еще продлевала наслаждение безжалостной властью над слабенькой, юркой, цепкой жизнью, которая билась и лихорадочно выстукивала свои последние ритмы. Иногда кошке везло так, что за день ей удавалось поймать две или даже три птички. Но такие счастливые дни были редки. Часто кошка по несколько суток питалась только теплом горячей трубы, хранила силы сном и лизала набрякшие ноющие сосцы. Своего последнего Ши кошка родила в конце осени, когда снег стал таким безмятежно-надежным, что можно было поверить в его вечность. Широколобый детеныш был упорен и не по-младенчески требователен. Он туго облеплял шершавым язычком горячий сосок, что есть силы вонзал коготки в брюхо, но вместо молока всасывал липкую, отвратительно пахнущую дрянь. Он выпускал сосок, разевал розовую пасть и пронзительно плакал. Кошка лизала его монголоидное личико, брюшко в ярких серо-черных полосках, отчего котенок растопыривал лапки словно в блаженстве и легко, безвольно перекатывался. Через несколько дней он сдох. Кошка продолжала лизать и греть котенка, укладывать под воспаленное брюхо, переворачивать тряпичное тельце. Она засыпала, убаюкав себя и детеныша, но тревога, что с ним что-то не так, заставляла ее просыпаться и снова возиться вокруг него. Потом она устала. Потеряла интерес к безмолвному, неживому существу и, наконец, забыла о нем. Ударили морозы. Кошка мерзла. Мелкая ознобная дрожь не унималась даже во сне. Холод изнурил, истощил кошку больше голода, стал сильнее страха и отвращения. Чердак, на котором она поселилась этой зимой, был ей давно знаком. Сюда она наведывалась и раньше, когда лесная охота не задавалась, и голод становился нестерпимым. Здесь можно было разжиться птичьей мелкотой или даже молодой неопытной мышью. Местные обитатели, людинские кошаки, попробовали было устранить конкурентку, но кошка повела такую, небывалой ярости, атаку, что даже самые отъявленные бойцы в страхе и горестных воплях позора, задравши хвосты, разбежались по родным запечьям.
Так кошка стала жить у чердачной трубы и спокойно знать все, что нужно было знать об оставшейся жизни и смерти в высокой солнечной траве.
Зима проходила. На чердаке сильнее ветрило, звуков становилось больше, по-прежнему было голодно, но стало свободнее. Кошка могла выползать по ночам и наведываться на большую, разверстую помойку, сторожить раскормленное, живое мясо у курятников и хлевов. Днем снег таял, а с вечера прохватывался прочной коркой, что было кошке на лапу. Она не любила снег, а в последнее время, когда в ее жидком брюхе спеклись неровные, острые к любым прикосновениям комки, прогулки по снегу были мучительны. После каждой вылазки ей приходилось долго зализывать сочащиеся груди, выть в унисон длинной боли. Но кошка по-прежнему экономила силы, кормила уставшее тело сном и даже мурлыкала в минуты особенной дневной тишины, когда в проем врывался детски неудержимый, радостный свет.
Людинская жизнь была кошке неинтересна. Она не существовала бы вовсе, если не доносила бы свои резкие голоса, неприятные запахи и тревогу близких звуков. Эта чужая жизнь просачивалась сквозь засоренный, засыпанный земляной трухой чердачный настил, кошка ощущала тяжелые, берложьи движения, ей и казалось, что там, внизу, живет многочисленное семейство каких-то опасных больших зверей. Они были непонятны, чужи, но кошка научилась привычке отделять их жизнь от занятого собой пространства. Она брала от них только то, за что не надо было платить благодарностью, привязанностью, работой, все еще не потерявших ловкости, лап. Кошке были безразличны и глухие бубнения больших людин, и звонкие выкрики их детенышей, и все остальные звучания, перемешанные заботами, смехом, руганью, ворчаниями, песнями и слезами людинской жизни. Только иногда, когда какое-то напряжение прорывалось более отчетливо, кошка приподнимала голову, вслушиваясь, готовая метнуться в безопасное место.
С некоторых пор ей стало беспокойно. Она таращилась в сумеречную глубину чердака, фосфорически зажигала здоровый глаз, дыбила тусклые иголочки шерсти, шипела. В Ничего стало появляться У. За свою жизнь кошка встречалась с У несколько раз, чувствовала его приближение по запаху. Она не могла определить – что это был за запах, из чего он состоял, но вместе с чем-то неуловимым пахло речным белым цветком. Кошке доводилось бывать на реке. По веснам лесная привередливая речка разливалась, заполняла извилистые ложбины, образовывала заливные озерца, которые, бывало, оставались в пойме на все лето. Мелкая рыбешка в таких озерцах была легкой добычей, и, несмотря на большую нелюбовь к сырости и довольно неблизкий путь, кошка выходила на водную охоту. Случалось, она проводила близ реки по нескольку дней, шарясь по травяным низинам, терпеливо карауля мальков на прибрежных камнях и корягах. Запах белых цветов становился особенно ощутимым в комариные мокрые сумерки. Он был так настойчив, что кошку начинало мутить от его необъяснимой тоски и унылости. У навевало похожее, но еще более тягостное, тревожное чувство. Кошка боялась У, но не так, как привыкла бояться очевидную, имеющую жестокую силу крепких клювов, когтей, клыков, опасность. Оно было невидимо, но когда появлялось, воздух менялся, становился плотным, наливался ледяной тяжестью, давил. Оно было беззвучно, но кошка улавливала его нутряные гулы, которые были похожи на звучание земли близ железной дороги или на гуды столбов высоковольтной линии. Это ровное, не меняющее громкости звучание, раздавалось откуда-то из глубины Ничего. Кошка слышала, чувствовала его, знала о его перемещении и его исчезновении. У было нигде и везде. Было непознаваемо и всесильно. Приходило, заполняя округу неуловимыми запахом, звуком, холодом, рождая тонко дребезжащий страх и вязкую тоску. У давало кошке знать о смерти. Оно могло спрессовать воздух в камень, сплющить железо, вывернуть с корнем гигантскую сосну, разверзнуть землю, оно могло остановить любую жизнь. Прошлой осенью У приходило к самой кошке. Оно бросило в оцепенение, какого с ней не случалось, прибило, распластанную ужасом, к земле, провело по наэлектризованной шерсти, осыпало на нее ржавую хвою и растворилось. Кошка занемогла. Она почувствовала себя такой безнадежно немощной, что вспомнила о высокой сухой траве. Она пришла осмотреться. Это была хорошая, недалекая от гнезда поляна. Кошка обошла ее, прошла сквозь и где-то в самой середине почувствовала то самое место, куда она придет в свой срок. Она обнюхала его, покаталась и успокоилась. Теперь она точно знала лето и траву своей смерти.
Кошка всегда уходила оттуда, где заводилось У. Она решила оставить чердак, но для этого нужно было найти какую-то замену. В лес она идти не хотела, сейчас там было слишком сыро и опасно. Она решила опробовать курятник. Там не было спасительных печных труб, но низенький чердачок был завален толстым слоем опилок и старыми вениками с пересохшими банными листками. Еще затемно кошка спустилась на веклый снег и, выбирая дорожку попрочнее, осторожно двинулась на разведку. Она благополучно добралась до нужного места и уже приготовилась вспрыгнуть на поленницу, подпиравшую дощатую стену курятника, но вместо этого собралась в пружинистый комок, выставила торчком обмороженные уши, завибрировала задом, как всегда делала перед броском на жертву. На дорожку в узкую щель из-под двери просочилась крупная мышь и пошла, виляясь из стороны в сторону, не спеша, неведомо куда, по каким делам. Кошке почему-то мышь не понравилась, но она все же задавила ее и съела без особого аппетита. Мышь почти не сопротивлялась, вяло, без энтузиазма, брыкаясь и пища. Кошка обошла курятник, поскребла по льду над своим местом и задумалась. Она вдруг почувствовала, что страшно утомилась, что в курятник ей ползти не надо: чудилось там какое-то неудобство, плохость. Внезапная слабость охватила ее, бросила в противную дрожь, окатила холодом. Кошке захотелось на свой чердак. Ей казалось, что возле теплой трубы она мигом согреется и вообще…все пройдет.
На чердаке кошке стало совсем худо. Она выстанывала тягучую муть, выворачивающую нутро, резко полосующую живот. И сквозь эту громкую муть она услышала звук постороннего. Кто-то поднимался по лестнице. Кошка по привычке хотела спастись, но вместо этого сипло мяукнула и равнодушно закрыла глаза. До нее донесся нехороший, тяжкий дух больного, давно нетрезвого людина. Она не смотрела на него, но знала, что он тощ, сер лицом, и что его так же кисло мутит, что внутри у него тот же дребежжащий холод и что глаза его заволакивает та же мерзкая, тусклая пелена.
- Кс-кс-кс…- зачем-то позвал людин кошку. Она разлепила веки, увидела узкий, недобрый взгляд и снова равнодушно зажмурилась.
- Прячешься тут? Ишь, нашла место…А мне вот некуда… Ты, тварь, ни хера этого не поймешь. Некуда!
Кошка не хотела понимать людина. Она слышала его скучную возню, отрывистые ругательства, мокро шлепающиеся вместе с плевками в чердачную пыль. Он ей не мешал, не отвлекал от вслушиваний в себя, странную, отделяющуюся от этой жизни. Она не видела, как людин, опрокинув кособокий ящик, засучил сапогами в пустоте, захватал чердачные сумерки растопыренными пальцами и, наконец, успокоился, неудобно положив ушастую безволосую голову на плечо. В последний раз она разлепила глаза и увидела его вытянутую фигуру, подпирающую балку, медленно и легко разворачивающуюся в густом воздухе. Пахло речным белым цветком. Гудело. Пелена обволокла людина, и в ней замелькали крупные точки. Кошка закрыла глаза и увидела тяжелых черных пчел. Они гудели, зависнув над высокой солнечной травой.