Как же хорошо теперь летом, во время грозы!

Еще пять минут назад, спрятавшись в тени деревьев от лучей вечернего солнца, на разогретой сухой земле вовсю радовались своему маленькому счастью мальчишки с нашего двора, осыпая друг друга песком из песочницы. Рядом стояли их молодые матери, как всегда о чем-то с увлечением беседуя, живо и бойко жестикулируя и заливаясь звонким смехом - в котором все пропитано молодостью, задором, беспечностью.
А сверху над ними, чуть шелестя, трепетали листвою четыре старых, почти столетних тополя. Эти тополя посажены были во дворе еще в то время, когда и домов-то наших не существовало даже на плане города. Тогда здесь был лишь один деревенский дом с прилегающим к нему небольшим хозяйством. Я об этом знаю понаслышке от родителей, увидеть мне этого не довелось. Но я помню тополя еще в то время, когда они не доставали в высоту и седьмого этажа. Я помню тополя, когда они были много меньше. Правда, в эту весну, в апреле месяце, тополя решено было спилить - не так чтобы под корень, но ровно наполовину. И от четырех исполинов остались лишь мощные стволы. И даже тополиные паруса, ветви старых деревьев, обрЕзали под самое основание. В начале апреля эти исполины словно осиротели, став похожими на загадочных древнеславянских истуканов, негласно оберегающих наши жизни.
Четыре огромных тополиных остова молча глядели в мое окно. Мне было жаль их: я с горечью смотрела на отрезанные бензопилою ветви-паруса, сброшенные на землю коммунальными службами. Недалеко в стороне от тополиных ветвей валялось и воронье гнездо, скинутое с одного из деревьев. Гнездо было крупным. Переплетенные причудливо ветви крепко держали округлую форму, и гнездо не смогло распасться даже при падении с такой высоты.
Вскоре тополиные ветви коммунальные службы собрали в единую кучу и подожгли, а особо крупные куски древесины погрузили на грузовик и увезли в неизвестном направлении.
А воронье гнездо, откинутое небрежно в сторону, еще долго так и валялось - никому ненужное теперь, - и вскоре стало похоже на большой спутанный колтун, который сильными порывами весеннего ветра перекатывало из стороны в сторону по нашему двору.
И вот, к середине лета, тополя преобразились. Нечастые, но обильные московские грозы дают четырем исполинам свои воды для того, чтобы их стволы пропитались влагой и дали жизнь новой листве. И к моему удивлению, листва, настолько близко распустившаяся от основания деревьев, приобрела невероятно большие размеры и окрасилась по-особенному ярко - в сочно-зеленый оттенок. Теперь эта зелень украшала старые деревья. И словно новая жизнь вошла в крепкие стволы, вторая молодость.
Гроза гремит над Москвою, освещая молнией потемневшее небо. Крупные теплые капли с силой падают вниз, на тополиную листву, барабанят по стеклам окон многоквартирных одинаковых московских домов. Влага наполняет все собой, заливая землю.
Я радуюсь шумной летней грозе: ее громким раскатам, плеску капель по асфальту, быстрому водному течению по направлению к канализационным стокам. Лужи и дребезжащее отражение неба в них, надувающиеся дождевые пузыри, которые лопаясь исчезают, чтобы затем вновь появиться. И даже серое грозовое небо не кажется в такие минуты мрачным - а лишь теплым и влажным.
А гром все гремит - и я радуюсь, что есть этот гром, есть эта гроза, что пришла влага в разгоряченный город, есть жизнь, и есть в ней я.
Молодые мамы быстро похватали свою ребятню в охапку, и не осталось уж их следов на усыпанном крупными каплями песке, и на мокром темном асфальте тоже не осталось их следов…
Ни мам, ни их детей, никого нет теперь на улице.
Лишь лето, гроза, и старые тополя за окном…