Высоченные стеклянные тубусы все реже оживлялись плавным и совершенно бесшумным движением лифтовых кабин. Было далеко за полночь. Сквозь прозрачную крышу атриума виднелся черный лоскут неба с блестящей круглой пуговицей луны в самом углу. Охранник мерил шагами холл отеля и широко зевал. Бармен нежно позвякивал бокалами за стойкой. Нина Ивановна устало катила перед собой тележку с ведром, тряпками и шваброй. Она раздумывала с чего начать - со входной вертушки, заляпанной руками постояльцев, или с того столика в липких кружках, который жалобно мигнул ей из дальнего угла. Она остановилась в нерешительности посередине и вздохнула, вспомнив, что сегодня только понедельник и впереди пять ночных смен, а значит пять вертушек и пять столиков, и еще много чего другого. "В любом случае лифты будут последними", - решила она и толкнула тележку по направлению ко входу.

Ультрасовременные стеклянные лифтовые шахты с кабинами, двигающимися подобно поршням вверх и вниз, были гордостью владельца отеля и головной болью службы горничных. Нина Ивановна, обязанностью которой был их тщательный ночной марафет раз в месяц, особенно их недолюбливала и всегда оставляла напоследок. Вот и сегодня она приступила сначала к вертушке. Полируя ее до блеска, она рассеянно слушала охранника, который остановился рядом и затянул от скуки невнятный монолог. Нина Ивановна бросила взгляд сквозь стекло двери на темную улицу, и ей вдруг показалось, что в свете фонаря мелькнул силуэт маленькой девочки с торчащими в разные стороны косичками. Она в волнении прошлась тряпкой по стеклу, видение исчезло. "Тень пробежала. Мерещится же всякое", - подумала она и на мгновение прикрыла глаза. Голос охранника уплыл вдаль. Она вдруг увидела себя в детстве - девочку лет семи с косичками, в любимом синем платьице с мелкими петушками по подолу - спускающуюся по лестнице, - "Мамочка, я боюсь лифта." Мама в дверях квартиры, в белой старенькой блузке с зеленой брошкой на вороте, (которую она так любила и которая теперь хранится - почти целая, один только камушек вывалился - в шкатулке как память), ласково смотрит на нее сверху вниз: "Иди пешком, солнышко". Ниночка бежит по ступенькам с колотящимся сердцем, и ей кажется, что лифт со страшным скрежетом и лязгом ее преследует. Кошка сидит на подоконнике. Остро пахнет кислым супом.
Нина Ивановна открыла глаза. Охранник с беспокойством заглядывал ей в лицо. "Устала просто. Все нормально", - она поспешно отвернулась и покатила тележку к дальнему столику. "Целую кастрюлю супа загубил. Это надо же," - Нина Ивановна вспомнила о вечернем инциденте с сыном и снова огорчилась. Вспомнила, как ударила его наотмашь, совершенно неожиданно для них обоих, и его мгновенно округлившиеся глаза и задрожавшие губы. "Беззащитное лицо, когда обидят... совсем как у отца... - подумала Нина Ивановна и побрызгала на грязный столик специальной жидкостью. - Не хватает мне Павла... Будь он жив, все было бы по-другому... И сына бы воспитывал... И мне бы не позволил быть поломойкой... Учила бы и дальше ребятишек...," - она прошлась еще разок тряпкой и столик благодарно заблестел под ее рукой. "Все-таки зря я Мишу ударила. Что на меня нашло? Суп, конечно, жалко... Но зря, зря..." Покончив со столиками, она окунула швабру в ведро, отжала ее с помощью хитроумного устройства и принялась мыть пол в холле. Перед глазами стояла мучительная картинка, как она кричит на сына и сует ему под нос кастрюлю с закисшим супом, а потом хлесткий удар и ... "Ах, зря...зря..." - Ее старенькие туфли без каблука продвигались потихоньку задним ходом, за ними зигзагами следовала швабра, оставляя за собой широкую влажно-поблескивающую полосу. Нина Ивановна жалела, что перед уходом на работу, постояв немного у двери в ванную, за которой слышались сдавленные всхлипы ее мальчика, так и не вошла к нему. Ей показалось, что глупая непедагогичная вспышка еще больше усугубится такими же внезапными слезными извинениями. "Вернусь с ночной, обниму его, теплого, взъерошенного, еще спящего... Хоть и одиннадцать лет, а ведь совсем ребенок.... Хорохорится перед товарищами, а сам в выходные прибегает ко мне в кровать понежится... Недостает ему ласки..." Она поставила швабру в ведро и вытерла лоб рукой, - "Так. Ну что теперь... Лифты эти проклятущие..." Она сняла с пояса рацию и поднесла ее к губам, - "Сергеич, доброй ночи. Как ты? Нормально? Заблокируй первый лифт и зафиксируй двери открытыми на лобби. Иду мыть."

"Я ей определенно нравлюсь... Хотя бы вчера - сказала: "Простите, пожалуйста", и так выразительно на меня посмотрела... Но с другой стороны дело не движется... И намеками и напрямую... Будто не слышит... - Вольфганг оторвал взгляд от капризного соуса, который вот вот должен был закипеть, и сердито посмотрел на две белые фигуры, мечущиеся по кухне, - Болваны, еле шевелятся... Какой там соус, им нельзя поручить даже полы на кухне помыть... Торчу тут ночами... Разве шеф повар моего уровня... Нет, все-таки есть симпатия... Когда нас только познакомили: "У вас красивая куртка..." и этот проникновенный взгляд... Нет, определенно есть... - Вольфган снова поднял голову, - А вообще-то ребята стараются... зря я на них..., - он подбадривающе улыбнулся поварам в спины, но они этого не оценили - Коля с Толей бегали от холодного цеха к горячему, поминутно задевая друг друга и сталкиваясь. До прихода утренней смены большая часть блюд должна была быть готова и они очень торопились. Вольфганг помешал ложечкой соус,
- Нет, эта кухня совершенно не приспособлена к уровню моего мастерства... На холодном негде развернуться... Оборудование старое... Генеральный уговаривал переехать в Москву, обещал обновить... Уже год прошел, все по-прежнему... Может ей цветы послать... В офис или домой?...Так теперь взбитый белок... Где же он? Вольфганг осмотрел всю полку с заготовками, но миски с белком нигде не было, - Куда же она запропастилась? Колья! - заорал он ломаном русском и почесал затылок - эти два повара не говорили по-немецки... Коля обернулся. Вольфганг сморщил мясистый нос, - Ко-ко-коо, - он тоненько закудахтал и коротко взмахнул обеими ручками.
- Толь, че это он? - Коля беспомощно посмотрел на товарища. - Вишь, летит вроде куда-то... Может, собирается свалить обратно в свою Германию...?
- Прямо сейчас?! Но ведь завтра банкет на двести пятьдесят человек! И послезавтра тоже!
- Черт, опять без шефа будем... Хоть бы еще чуть задержался... Не справимся...
Вольфганг затараторил что-то на своем, сердито задвигал кустистыми бровями и замахал руками еще активнее.
- Господин Вольфганг. Банкет. Завтра. - Громко, как глухому проорал в ответ Коля, отчаянно жестикулируя, - Не лететь. Пока нельзя. Остаться.
Вольфганг вытаращился, ничего не понимая, и решил сменить тактику. Изобразив одной рукой миску, а другой - энергично затряс, будто взбивая белок.
- Это он тебя в порошок обещает стереть, будешь ему перечить.
- Толь, да бог с ним. Пускай валит. Без него как-нибудь.... Слушай, а может ему надо, чтобы я соус помешал?
- Господин Вольфганг. Я не понимай. Нихт. Не понимай. Соус мешать? Я мешать? Бламанже?
Вольфганг вдруг налился краской, глаза его чуть не выскочили из орбит.
- Я пойду Машу позову, а то его удар еще хватит...
- Господин Вольфганг, айн момент! Мария комен и шпрехен.... Коль, я по пути еще Сергеичу кофе заброшу. Прямо секунду. Сейчас вернусь, - Толя нервно схватил кофейник и, не обратив внимание на незакрученную крышку, поспешил прочь:

Огромный пузатый чемодан несся по коридору восьмого этажа неровными скачками. Его обладатель, Алекс Штайн, почти бежал, но при этом успевал приплясывать, совершая ногами замысловатые па и мотая лысой загорелой головой. Вообще-то времени до вылета оставалось совсем мало, но музыка бесновалась в наушниках и не отпускала: "Ву бист ду! Ву бист ду!". Алексу нравился тяжелый рок. И он давал волю эмоциям наедине с музыкой, чего не умел делать без наушников и среди людей. Его чудаковатая робость была непреодолимой преградой, тем рвом, который пролегал между ним и миром. Алекс был одинок, он бродил по своему берегу, даже не делая попыток перебраться на другую сторону. Он знал, он не такой как все. Знал всегда, с того момента, как себя помнил, и с возрастом ров лишь ширился. Детство запомнилось ему отвратительным ощущением ледяного снежка за шиворотом и еще одним - вдогонку, промеж лопаток; песком на зубах и расквашенным носом; маминым заплаканным склоненным над ним лицом: "Кто тебя так?! Сыночек, за что?"; пустым столом с пятью стульями и он - на шестом, один, среди гудящей толпы детей за соседними столами. Вспоминались правда и радости. Кудрявая девочка, протягивающая ему шоколадку в ярком фантике, и дедушкина ободряющая рука на его плече: "Алекс, скажи спасибо! Алекс, что же ты робеешь? Возьми!" Поскрипывающий паркет в доме и его необычайное умение отгадывать, кто из домашних идет на цыпочках в его комнату, неся на губах нераспечатанный поцелуй на ночь. Бабушкин комод с тяжелым прянным запахом, набитый всякой всячиной; и самое главное сокровище в нем - большая коробка с разномастными пуговицами. Если бы он мог, он закрылся бы в комоде от мира навсегда, вдыхал бы сладостный аромат и перебирал бы пуговицы. Но ни бабушки, ни дедушки, ни комода уже не было. Алекс вырос и работал системщиком в солидной компании. Ездил в командировки, по пятницам выпивал в соседнем баре, корил маму, когда она забывала принять лекарство. А ночью часто лежал без сна, пытаясь уловить скрип паркета. Никакого скрипа не было, никто не нес ему свою ежевечернюю любовь, лишь мама кашляла за стенкой, да этажом ниже привычным концертом кричали: "убью тебя, сука! Убью!" Алексу было ужасно жаль неизвестную суку. Он даже представлял, как встает, надевает любимые утепленные тапочки на кожаных подошвах, берет дедов молоток, спускается на пятый этаж, делает свирепую гримасу и звонит в дверь крикуну. Алекс представлял испуганное лицо соседа в проеме и спотыкался в своих фантазиях - крикуна тоже становилось жаль. Он жалел всех и всегда. Сколько себя помнил. Как часто в детстве его душило это нестерпимое изматывающее чувство. Он просил со слезами на глазах: "Мамочка, не раздави!" И низко-низко наклонившись к муравью, жарким шепотом: "Беги, миленький! Беги отсюда быстрее!" Мама вздыхала: "Мир жесток, сыночек. Как же ты выживешь? С такой ранимой душой..." А дед - всегда бодро: "Надо, Алекс, уметь постоять за себя! Уметь дать сдачи в конце концов!" Напрасные призывы. Даже комары чаще присасывались именно к его руке, а не к соседской, словно чувствуя, что не прихлопнет озверелой ладонью, а тихонько сдует: ведь всякую божию тварь жалко...
И людей он не любил напрягать. По крайней мере чемодан всегда тащил вниз сам, не беспокоя носильщиков в отелях, но обязательно вознаграждая их на выходе щедрыми чаевыми. Чемодан однако был тяжеленным. Отправляясь в командировку даже на пару дней, Алекс брал с собой полквартиры. Не потому что все эти вещи были нужны, а потому что панически боялся что-то забыть. Оказавшись однажды на конференции без флешки с презентацией босса, а в другой раз на гала ужине - без ботинок к смокингу (весь вечер просидел в углу, пряча ноги в кроссовках под столом и не решаясь даже выйти в туалет), он поменял тактику сбора чемодана. Теперь он сваливал вещи, выгребаемые из всех углов квартиры, в одну кучу на середину гостиной, а затем твердой рукой откладывал в сторону то, что точно не понадобится. Лишнего получалось много, но зато и забывалось меньше.
"Ву бист ду! Ву бист ду!". Алекс подскочил к лифту и ткнул пальцем в кнопку вызова. Лампочка почему-то не зажглась. Он лихорадочно забарабанил по кнопке, но лампочка оставалась безжизненной.

"Доброй ночи, Нина. Я... как тебе сказать... ничего... " - Сергеич выразительно помолчал, но ожидаемого вопроса из рации не последовало, и он вздохнул, расстегнул ворот синего форменного комбинезона и уселся на единственный стул перед приборной доской. В инженерной было душно, нестерпимо душно. И этот пристальный искусственный свет с потолка... Вообще-то он любил ночные смены: безлюдные коридоры с молчаливым караулом дверей по правую и левую стороны, отсутствие начальства, ароматный кофе в инженерной, неспешный разговор и сигаретка с Толей на улице у служебного входа. Но сегодня было невыносимо. Ему остро хотелось человеческого тепла. Ему надо было поделиться ужасными подозрениями. Но с кем? Толя был сегодня очень занят. Забежал к нему буквально на секунду, только кофе занес.
Рация вдруг ожила: "Сергеич! Ты часом не заснул?" Сергеич снова вздохнул и ответил: "Кофе себе налью, Нина Ивановна. И все сделаем", - и в ту же секунду понял, что никому, и даже Толе, ничего не расскажет, - "В конце концов, может мне показалось... Нафантазировал себе черт знает что... Только перед людьми позориться...". Он потянулся за кофейником: "Что у меня по плану сегодня?... Лампочку поменять в пятьсот десятом. Дверь смазать в ресторане, скрипит. Что-то еще было..." - взяв чашку, он наклонил правой рукой кофейник, - "Ах, да. Кондиционер опять барахлит в триста седьмом..." Незакрученная Толей крышка кофейника вдруг с грохотом упала в чашку, расколов ее пополам. Горячая жидкость выплеснулась на колени: "Тьфу, зараза!" - Сергеич вскочил, колени нестерпимо жгло, и с внезапной и пронзительной тоской он понял, что ничего ему не показалось, что подозрения его небеспочвенны и что открытие его ужасающе, кошмарно, чудовищно. Рация снова разразилась треском и шипением. Сергеич со злостью швырнул на пол оставшуюся в руке половинку разбитой чашки, грохнул об стол кофейником, и, едва сдерживая подступающие слезы, в исступлении принялся нажимать на кнопки блокировки лифта. Он совершенно не обратил внимания, что одна кнопка косо ушла в углубление, оставив торчать свой предательский правый молочно-белый бок. Он кинул на мокрый пол тряпку и, выдохнув, сказал в рацию: "Прием-прием. Нина Ивановна, готово. Приступай."

"Ах, ну да.... карточка от номера нужна...все время забываю...где же она?..." Алекс пошарил руками по боковым карманам, сунул - в задний и извлек магнитную карточку. Он вставил ее в специальное отверстие и нажал на кнопку вызова лифта. Лампочка наконец зажглась. Алекс провел рукой по лысине, поправил воротничок рубашки... как будто чего-то не хватало..., и вдруг с силой стукнул себя по лбу - любимый бархатный шарф остался в номере. Беда была в том, что тактика сбора в отелях была другая, и потому случались проколы. Он не мог скидывать все на середину, как делал это дома, так как пару раз после отъезда отель снял с его кредитной карты внушительную сумму за увезенный ненароком банный халат, две вешалки и пепельницу. Он глянул на часы. Времени оставалось катастрофически мало. Хорошо еще, что благоразумно рассчитался с гостиницей накануне, так что на это тратить время не придется. Не медля более ни секунды, он понесся обратно по коридору. Чемодан послушно поскакал следом. Тем временем лифт, придя в движение, неумолимо наращивал сокрушительную скорость.

Нина Ивановна подняла голову и увидела лифтовой противовес в нескольких метрах от своего лица. Он стремительно приближался. "Мамочка, я боюсь лифта." Зеленая брошка. Круглые глаза и дрожащие губы сына. Петушки на подоле синего платья. "Иди пешком, солнышко". Нина Ивановна закричала. Крик разорвал ее грудную клетку, хлынул горлом, обжигающе полоснул по телу, и в следующую секунду стало темно.

Спустившись с чемоданом по пожарной лестнице (карточку Алекс случайно захлопнул в номере, так что спуститься на лифте не было никакой возможности), он не услышал ни криков, ни шума в холле отеля, не увидел всеобщей суеты. Выскочив через боковой выход на улицу, он подбежал к швейцару: "Доброй ночи... Будьте любезны... Если вас не затруднит... Я заказывал машину.... Опаздываю в аэропорт.... Благодарю вас... Спасибо..." Швейцар деланно осклабился и поднял руку, махнув кому-то в темноту. Алекс, порывшись в кармане куртки, застенчиво пихнул швейцару скомканную купюру, тот с достоинством наклонил голову, и Алекс нырнул в салон.
Машина подпрыгивала на кочках и резко поворачивала, кренясь на бок, в унисон музыке в наушниках. Забытый Алексом паспорт мирно лежал в сейфе в номере.

Нина Ивановна лежала под белой простыней. Она больше не волновалась насчет прокисшего супа.

||.
Красный огонек дрожал и двоился в глазах, роняя искры. Сергеич сидел на ступеньке у служебного входа и, не отрываясь, пристально смотрел на сигарету в своей трясущейся руке. "Как же я ее прикурил?... Никого рядом нет... И зажигалки у меня нет... Может кто-то подходил?...Толик?... Ничего не понимаю..." Он смотрел на огонек и думал, напряженно думал. Но мысли были медленные, едва поворачивались в тяжелой голове. Он вдруг почувствовал, что ужасно замерз. От стены, на которую он оперся, шел ледяной холод. Сергеич потрогал вялой рукой рубашку на спине и обнаружил, что она мокрая. "Ничего не понимаю..." Голова была мутная, темная. Казалось, в нее набилось такое количество вопросов, что она не справляется. И вроде мелькают где-то ответы, но не поймать, не распознать в кромешной тьме. "Пробки перегорели", - сказал Сергеич вслух и разжал пальцы, держащие сигарету. Она упала и покатилась, мелькая белыми боками. "Холодно... Так недолго и ревматизм заработать... Надо идти обратно... Только как встать?" Ноги, словно ватные, не повиновались. Слабые стариковские ноги. Хотя еще сегодня они были ногами бодрого шестидесятилетнего мужчины, живущего активной жизнью, пусть и со случающимися в ней потрясениями, но чтобы такое...
- Пробки, говоришь, Сергеич...?
Сергеич вздрогнул и обернулся. Конюшенков, охранник, стоял над ним, облокотившись о дверь, и курил.
- Так это ты мне прикурил?
- А кто же? Мы с тобой уже минут десять тут... Так ты думаешь, это из-за перегоревших пробок ее прихлопнуло? ... Да не, Сергеич, при чем тут пробки?!
- Я пойду, - Сергеич резко встал и, грубо отодвинув рукой охранника, прошел внутрь отеля. Он поднялся по ступеньками на два пролета. Инженерная была на втором этаже и его там ждали. Покурить отпустили буквально на пять минут. Он шел по коридору, безжизненному и унылому в тусклом свете ламп. "Странно. Почему так темно? Перепад что ли?" По ногам вдруг потянуло холодом, в лицо пахнуло сыростью. Лампочки часто-часто заморгали и за секунду до того, как коридор погрузился в кромешный мрак, Сергеич к своему невообразимому ужасу увидел движущуюся вровень с его тенью другую - большую квадратную, как от тележки горничной, и рядом с ней еще одну - тонкую, вытянутую, человеческую.

Оставшуюся часть ночи Алекс спал плохо. Его мучила собственная глупость - только перед стойкой регистрации в аэропорту он обнаружил, что забыл паспорт в сейфе отеля. Пришлось вернуться и в совершенно расстроенных чувствах заселиться обратно в номер. Следующий рейс отбывал в три часа дня. Можно было хорошо выспаться. Но не тут то было. Алекс проваливался в сон временами, словно опускаясь на глубокое дно, но в добавок к его беспокойным мыслям нескончаемый плеск в коридоре (будто кто-то макал швабру в ведро и с характерным звуком плюхал ее на пол, а затем возил размашистым движением у двери его номера) поднимал его на поверхность. И он плавал в темных водах полусна, цепляясь за него - обрывочный и неясный, и одновременно раздражаясь из-за настойчивости горничной, которая драила пол именно за его дверью, мешая спать. И ни на секунду его блуждающий разум не озадачился тем фактом, что горничная не могла ничем плескать и плюхать в коридоре, хотя бы потому что он сам накануне отметил замечательную толщину и ворсистость синего коридорного ковра. Ко всему прочему, по необъяснимой причине, в комнате было страшно холодно. Он кутался с головой в одеяло, попеременно натягивая его одной голой пяткой на другую. Под утро сон его окреп, и не услышал он ни тихого поскребывания в дверь, ни глухого шепота: "Миша, Миша, открой мне. Бог с ним, с супом... Прости меня, мальчик мой...". А если бы и услышал, то, быстро подбежав и распахнув дверь, не увидел бы в коридоре ни единой живой души.

|||.

По вторникам и четвергам Нинель бежала от проблем. От требовательных клиентов, суеты, необходимости подобострастно улыбаться генеральному и постоянного ожидания Сашиного звонка, которое окрашивало все дни в тревожные, блеклые тона. Чтобы она ни делала - клацала ли быстрыми пальцами по клавиатуре, назначала ли встречи с клиентами, распахивала ли дверь в номер и приглашала войти отточенным жестом, - "Всего в отеле 400 номеров. Это стандартная категория. Проходите, пожалуйста. Кондиционер, минибар, 38 телевизионных каналов...", - она физически ощущала молчание телефона. Нет, телефон, конечно, звонил. Звонил без перерыва. Тараторил напористыми чужими голосами, настаивал, вопрошал. Она профессионально улыбалась прямо в трубку, как учили на трейнингах по телефонному этикету, отвечала по-деловому, без запинки, а душа ее стыла на ледяном ветру, колючий мелкий снег сыпал с неба, заметая следы человека, который ушел и не обернулся...
От всего этого Нинель бежала по вторникам и четвергам, с семи до восьми вечера. Тяжело дыша и наблюдая в зеркало, как шея покрывается красными пятнами, а капли пота живым бисером перебегают со лба на щеки, она неслась по беговой дорожке. В тот момент, когда правая стопа упруго отталкивалась от прорезиненной поверхности, и ее уже спешила сменить левая, в этот краткий миг отрыва от земли, Нинель чувствовала себя легко и беззаботно. Тревоги отступали, оставляя приятную пустоту в голове и грудной клетке. Сашино лицо, отстраненное и чуть насмешливое, наслаивалось на холеное лицо генерального, множилось на докучливые лица клиентов и распадалось мелкими брызгами физиономий коллег. Радостно ей становилось не потому, что в "полете" она вспоминала какие-то особые и несомненные доказательства счастья, а потому что там внизу, под ногами, оставались земные страхи и заботы, по которым она поочередно, с ожесточением, ударяла новенькими кроссовками. И этот мерный стук заглушал привычный шум мельницы мыслей, беспощадные жернова которой изматывали ей душу. Она бежала и больше не думала, что привлекло ее в Саше, что так сильно держит, что не дает забыть.... Не думала... Не думала... Не думала... А ведь действительно что?... От эстетического идеала мужчины он был далек: невысокий, с уже явно обозначившимся животом, седой. Говорил он мало. Больше смотрел и слушал. Глубокий пристальный взгляд, полуулыбка уголком рта, замедленные вальяжные движения, редкие ничего не значащие слова в разговоре. Но рядом с ним Нинель впадала в гипнотический транс, перемежающийся неистовым возбуждением, когда, сбросив оцепенение, она вдруг начинала громко говорить и нарочито смеяться. И тогда ей хотелось убежать, скрыться, спрятаться от непонятного воздействия... Переспал он с ней довольно быстро и без церемоний. Просто взял за руку и повел. И она молча пошла. Как зачарованная следила за его неторопливыми движениями, когда он невозмутимо расстегивал множественные пуговки, петельки, застежки. И все было так, будто они знакомы не три часа, а три года. Она уже все это знала. Откуда? Этот незнакомый человек был ей давно и прочно знаком. И запах его кожи, и смуглые крепкие руки, и уверенность движений. Вполоборота она наблюдала за ним в зеркало, и это было не узнавание, а воспоминание того, что хорошо известно. И она давно и крепко его любила, просто позабыла об этом. А сейчас вспоминала и в животе раскручивался жаркий смерч. Ей было хорошо, как никогда. И страшно, как никогда. Может этот мужчина был рассеян в воздухе, которым она дышала, прогуливая институтские лекции в парке. Может он иногда сидел справа, чуть касаясь локтем, в темном зале ее любимого старенького кинотеатра. А может он был тем, кто как-то ночью подвез ее домой и, не взяв денег, не повернув головы, просто сказал: "удачи", и она побежала под дождем к подъезду, чувствуя спиной внимательный взгляд. Был это он? Он? Сотканный из запахов, взглядов, прикосновений, впечатлений всей ее жизни. Воплотившийся в реальность из нее же самой. Может что-то подобное чувствовала бы первая женщина, если бы именно она произвела мужчину из своего ребра?
В начале их знакомства она не могла найти себе места от волнения и беспокойства. Не могла есть - смотрела на жующих с искренним удивлением. И не могла спать - в животе сжималось и разжималось. Отчаявшись, Нинель вставала, одевалась и долго бродила по спящим улицам. На работе, сидя перед компьютером, ей хотелось громко безутешно рыдать и счастливо хохотать одновременно. И захлебываясь, рассказывать о нем подругам и малознакомым людям. И молчать, молчать, никому ничего не говорить, никогда. Виделись они почти ежедневно: спонтанно и запланировано. Она самозабвенно отдавалась ему везде - в машине, в ванной в гостях у друзей, в обеденный перерыв, в любое время дня и ночи. И часто, вдали от него, в самых неподходящих ситуациях, ее мучили воспоминания его рук, раскуривающих излюбленную сигару, и жар из живота перемещался ниже. Он был ей непонятен, малознаком и при этом так близок, так любим. Она чувствовала - этот мужчина может ее научить. Чему научить? Да и можно ли кого-то чему-то научить? Он мог приоткрыть завесу, хотя и завеса была ее, и то, что должно приоткрыться - тоже ее. Но он был проводник, появившийся для того, чтобы бессознательно дать ей направление, стимул, перевести ее, как стрелочник, на другие рельсы и даже пустить под откос.
Ах, она сама радостно неслась под откос, прекрасно понимая, что большим радостям всегда приходят на смену большие страдания. Да, бог с ними, со страданиями, они еще далеко! За рулем она открывала оба окна и ей казалось, что она не едет, а летит. Ах, какое счастье! Мелькали дома, деревья, люди. И в этот момент, в эпицентре восторга зарождалось то, во что все рано или поздно должно было переродиться - в несчастье, расставание. И она чувствовала себя уязвимой и смертной. И всему виной был этот немолодой, чужой-родной ей мужчина. Он был всему причиной и всему ответ. Прошлым и будущим. Счастьем и горем.

Нинель зло ударила по большой кнопке на приборной доске беговой дорожки и остановилась, тяжело дыша. Сегодня убежать от мыслей не удалось. Ноги были скучными, тяжелыми на подъем, летать отказывались. Мельница в голове перемолола все до последнего зернышка. Нинель сошла с дистанции, не пробежав и пятнадцати минут из положенных сорока. Повесив полотенце на шею, она пошла в душ. Может это ночное происшествие в отеле выбило ее из колеи? Никто о случившемся ночью официально не объявлял, все тщательно скрывалось, но слухи распространялись с невероятной скоростью. В столовой во время обеденного перерыва даже воздух загустел от всеобщего напряжения. Народ за столом перешептывался:
- Как говорите, ее звали?...
- Передайте хлеб, пожалуйста...
- Нина Ивановна...
- Не припомню ее... Жуть... Просто кошмар...
- Да в ночные она работала...
- Аж мурашки по коже, как представлю...
- Опять наши горе-повара суп пересолили...
- Убей бог, не помню ее.

Нинель не смогла обедать, ушла. Ее мутило от досужих разговоров. Самое ужасное было то, что она сама никак не могла вспомнить лица этой горничной, маленькой неприметной женщины. Вспоминались лишь какие-то расплывчатые картины. Вот Нинель, сильно задержавшись на вечернем мероприятии, пулей выскакивает из служебного лифта, торопясь в раздевалку, а ночная горничная от неожиданности роняет ведро, и вода разливается по полу, растекается широким серебристым озером, и та склонившись, бросается лихорадочно вытирать.... Согбенная спина в черном форменном платье и много много воды... Вот в другой раз Нинель уже едет с ней в лифте и от нечего делать рассматривает значок с таким же как у нее именем. Она мысленно поднимала глаза выше, но перед глазами упорно стоял значок. И все. Дальше - белая пелена и невозможность прорваться сквозь нее. А оживить ее в памяти хотелось. С размытым обликом этой женщины было связано что-то непонятное, ускользающее. Какая-то туманная, но настойчивая мысль крутилась в голове Нинель. Что-то не давало ей покоя... Нет, не смерть ее, которая кошмарна, ужасна... Что-то другое... Это загадочное "что-то" было на полшага впереди, чуть раньше ночного происшествия. Оно имело роковой росчерк, тайную походку, секундное прозрение...

IV.

- По отелю ползут слухи! Этому надо положить конец! - высокая, дородная, из бывших горничных, Гренадерша (как звали ее за глаза) обвела всех грозным взглядом, - Нина Красина трагически погибла. Как и почему, разберется следствие. В связи с этим... - она вдруг запнулась, взгляд ее заблудился, она устало опустилась на стул, - Нина Ивановна... Наша Нина..., - помолчав несколько минут, Гренадерша пришла в себя, вскинула голову и строгим голосом продолжила, - В связи с этим никаких разговоров! Прошу вас воздержаться от обсуждений. А также от заявлений прессе. Все очень серьезно. Любая утечка информации негативно скажется на репутации отеля. На вас лежит ответственность. Всем понятно?

Горничные, как на подбор тщедушные, в черных платьях и белых передниках, стоя и сидя в тесном кабинете, молча глядели на свою предводительницу. Та, обведя всех строгим взглядом, кивнула:
- Так. С этим разобрались. Тамара, раздай номера на сегодня.
Мелкая, суетливая Тамара подхватилась и быстро посовала в руки горничным листки.
Тишина ожила, завозилась, зашуршала бумагой. Послышались недовольные возгласы:
- Тамара Степановна, а почему мне шесть выездных? Это же надорваться!
- Ничего себе, а мне вообще семь!
- А у меня хоть и жилые, но одиннадцать! Подохну на них, и лифт не потребуется!
Гренадерша хлопнула по столу:
- Чтобы я больше про лифт не слышала! - она встала, - Коллеги! Вы работаете в команде! У нас одна - на больничном. Двое - в отпуске. Ирину мы поставили в ночные вместо...ээ-э... Сегодня заезжают две большие группы. К семи должно быть готово двести пятьдесят номеров. Придется чуть потерпеть, напрячься... А про лифт больше ни слова! Всем ясно? - Гренадерша кивнула, давая понять, что утренняя пятиминутка закончена, - Да... и всем хорошего дня!
Горничные потянулись вон из кабинета, сердито переглядываясь. Тамара торопливо прокричала им вслед:
- Девочки, первым делом чистим твины (*номера с двумя раздельными кроватями). К приезду групп нужно сто. Хотя все равно не хватит, будем штук двадцать раздвигать. Игорек подготовит матрасы.
Худая женщина, с раскосыми глазами и плоским лицом шепнула соседке:
- Ё-моё, еще и с матрасами катавасия начнется. Раздвигаешь эти чертовы кровати, потом сдвигаешь, тяжести неподъемные ворочаешь. Напродают, а мы мучайся.
- Ты на каком сегодня?
- На шестом... Одиннадцать номеров, представляешь? Это при норме-то в восемь!
- Работаем в команде! И дохнем в команде... Слушай, у меня все пододеяльники потаскали с тележки.
- С Иркиной возьми. Она в ночную, слышала?... Бедная Нина...
- Жуть! Мальчонка остался... Тамара сказала, надо собрать денег...
- Соберем.... Завтра обещали зарплату. Сразу же и соберем... Галь, а руки ноги не видела где?
- Руки видела на пятом этаже, в том бельевом, который справа. - А ноги у меня есть, - Галя отсчитала восемь ножных полотенец, - На, возьми...
- Спасибо. Ну, давай... На обед, смотри, не опаздывай. Сегодня утром в Селигерском группа какая-то завтракала. Наверняка, к обеду вывезут в столовую, что осталось.

-..... А также от заявлений прессе. Все очень серьезно. Любая утечка информации негативно скажется на репутации отеля. На вас лежит ответственность, - Арсений откинул волосы со лба и выдохнул. С жуткой темой покончено. Можно было переходить к ежедневной рутине. Утренняя смена службы приема и размещения сегодня была в полном составе. Пять пар глаз пристально за ним наблюдали. Никто толком ничего не знал о ночном происшествии, но в воздухе носилось возбуждение - жадное человеческое любопытство, смешанное с ужасом. Арсений вздохнул и продолжил, - У нас сегодня заезжают две инсентивные группы.
Практикант Петюня взглянул на него вопросительно, и Арсений пояснил: "Для того, кто не знает. Инсентив - это поощрительная поездка для сотрудников. Корпорации устраивают подобные поездки раз в год, как правило в другую страну". Ему вдруг вспомнился белый шатер бара на берегу, громкая музыка и море, почти неразличимое, уходящее в бескочную темноту. Одна такая поездка определила всю его дальнейшую жизнь..., - Арсений поправил галстук и прокашлялся, - Так вот... На чем я остановился?... Сегодня к нам заезжают сразу две группы. И обе автомобильные. Группу Рено селим на третий, четвертый и пятый этажи. Группу Пежо - на шестой, седьмой и восьмой. Маша, номера уже приписаны?
Маша, пухленькая, щекастая девушка в круглых очках, кивнула:
- Да, почти все. Кроме выездных. Как только они освободятся, я сразу припишу оставшиеся.
- Да, проследи. Несколько номеров должны быть поближе к лифтам. Президенту Рено - люкс на некурящем этаже. А Випы Пежо просили строго последний этаж.
Маша, покажи Петюне, где у нас лежат групповые папки. Их подготавливают групповые координаторы в отделе продаж и приносят нам, в службу размещения, накануне заезда группы. Там есть вся информация по каждой из групп.... Отец вернулся со смены сам не свой. Сказал, что взял двухнедельный отпуск с сегодняшнего дня. Ничего не захотел объяснить... Как же это случилось? Он как инженер, отвечающий за лифты, должен быть как раз в курсе. С ним вообще в последние дни творится что-то неладное... , - Арсений вытащил шелковый платочек из нагрудного кармана, промокнул лоб и положил его обратно, - Все свободны. Хорошего дня.

- ....негативно скажется на репутации отеля. На вас лежит ответственность...

"Все-таки решились объявить, - подумала Нинель. - Генеральный испугался, что кто-нибудь сольет журналистам...

Торопливо соскочив с неприятной темы, Нонна, директор отдела продаж, маленькая, бойкая и чрезвычайно говорливая дама, принялась зачитывать статистику за вчерашний день. Теперь можно было отключаться, с беднягой горничной покончено раз и навсегда - больше в этом заведении о ней не скажут ни слова. Ах, ну да, повесят еще на три дня возле столовой портрет с траурной лентой - а потом как ни бывало. Нонна перешла к обычному занудству о плохой загрузке, и Нинель рассеянно уставилась в окно. Нонна любила повторять одно и тоже несколько раз, лишь меняя слова местами, поэтому можно было выключаться на середине речи, не боясь потерять нить ее рассуждений. Нинель сидела за своим рабочим столом в углу у окна, почти спрятавшись за экраном компьютера, и смотрела на небо. Она любила это место. Именно здесь она чувствовала себя наиболее защищенной. Это был лучший стол в отделе продаж - стратегически расположенный, так что экран компьютера был не виден входящим, далеко от ненавистного всем кондиционера, который летом дышал жаром, а зимой обдувал смертельным холодом, и, самое главное с видом на голубое, бескрайнее, свободное небо. Отдел продаж был на последнем этаже отеля, и Нинель иногда казалось, что здание величественно плывет вместе с ней сквозь облака. Летом белые занавески хлопали на ветру как паруса. Зимой отель, словно ледокол, разрезал острым углом свинцовое небо, и ломкий морозный воздух потрескивал за окном.

Она боялась. Чего именно? На этот вопрос она не смогла бы ответить. Может проигрыша? Но как можно бояться проигрыша в миг торжества победы? Когда он ее целовал или обнимал, она боялась, что вот сейчас, через секунду, он остановится, и вдруг больше никогда-никогда...? Боялась так сильно, что сама отталкивала его руку, отворачивала лицо. Она выключала телефон, боясь, что он не позвонит. Какой абсурд! Она так сильно жаждала его звонка, что сама лишала себя этой возможности. Ведь если ничего не будет, значит и никогда не закончится. Не иметь значит не терять. Не желать значит не страдать...

- Нинель, ты слышишь?!
Нинель вздрогнула и повернула голову. Нонна вопросительно смотрела на нее, - Ты с нами? Твои группы заезжают сегодня...
- Да, да, мои. Пежо в семь. И Рено следом. На час позже.
- Генеральный попросил, чтобы его позвали поприветствовать гостей на заезде. Арсений организует, но тебе самой тоже хорошо бы задержаться, проследить, чтобы все было в порядке.
- Хорошо. Я останусь.
- ВИПам поставили что-нибудь в номера?
- Да. Вино и фрукты. Президентам компаний - халаты с инициалами и шкатулки.
- Отлично, - Нонна обвела всех взглядом, - Так. Давайте по кругу. Света, начнем с тебя...
- У меня сегодня завтрак с Американ Экспресс. К часу еду знакомиться с новым контактным лицом в Капитал тур. В офисе мне надо выслать туроператорские договора на следующий год нескольким компаниям. И разобраться с задолженностью КМП.
- Катя?
- У меня в 12 инспекция для Самсунга. Целая делегация придет. Они запросили весь ВИП этаж под группу во главе с президентом Самсунга. Визит в конце ноябре. Запрос хороший, но мы в тендере с Ритц Карлтоном. Посмотрим.
- Позови меня, когда они придут. Я к вам присоединюсь на встречу. Может на обед их пригласить?
- Нет, у них мало времени... С ними придет начальник охраны. Он хочет проверить еще и служебные зоны, помимо всего.
- Ты Конюшенкова проинформировала об этом?
- Конечно.
- Хорошо... Оксана? Что у тебя на сегодня?.....

Он имел особенный запах. Непохожий ни на какой другой. Запах словно сообщал Нинель - это твой мужчина. Осознание этого произошло неожиданно. Они, как обычно сидели в ресторане. Саша наклонился к ней что-то сказать и она вдруг уловила его запах - ни парфюма, ни тела, а зашифрованное послание, ключ от которого был у нее, оказывается, всю сознательную жизнь. Только он ни к чему не подходил. А сейчас раз и замок со щелчком открылся. "Я твой мужчина. Я сыграю важную роль в твоей жизни. А ты - в моей". Она глядела на него во все глаза, пораженная открытием. Нинель не знала, что запахи могут говорить на человеческом языке. Он что-то продолжал ей рассказывать, но она не слушала, она вдыхала чудесный, уже ставший ей родным, запах.

- Нинель?
- Я еду поздравлять с днем рождения Диму Пирухина из компании Новатурс... В офисе отвечу на несколько групповых запросов на следующий год. Также мне надо сделать специальное предложение для агентств на майские праздники. А вечером встречаю группы.

Нонна слегка хлопнула в ладоши:
- Прекрасно. Всем хорошего рабочего дня.

Этот ежеутренний хлопок был словно стартовый сигнал для забега, длинной в восемь часов плюс час на обед. Девочки расселись каждая перед своим компьютером и застучали по клавишами. Зазвонили телефоны. Загудел факс. Еле слышно заиграло радио. Кто-то поставил чайник, и его нарастающий гул влился в стройный хор офисных звуков.
Нинель открыла электронный ящик. За вечер и ночь нападало около двух десятков писем. Она хотела было открыть первое, но передумала. Встала, бросила в чашку чайный пакетик, залила кипятком и достала бутерброд из сумки. Если не позавтракать, то на ближайшие пару часов затянет в водоворот чтения писем и ответа на них. Потом выпадет, как из затяжного обморока, с пересохшим горлом и бурчанием в животе.
Она любила эти последние утренние минуты перед бешеной гонкой рабочего дня, когда можно было погрузиться в мысли о Саше. Сегодня она была особенно задумчива. По-моему Нонна это заметила и слегка на нее рассердилась. Ах, ничего страшного. Нинель была самым опытным менеджером отдела продаж, и ей многое прощалось. Она присела на подоконник, рассеяно глядя в окно, откусывая бутерброд и запивая чаем.

Саша всегда был странным. Странными были его редкие слова. Привычки. Взгляд. Нинель волновала именно эта отдельность от общего людского потока. Он явно шел наперерез. Да нет, ничего особенного он не делал. Того, что бросалось бы в глаза. Но он словно жил в другом измерении. Он был рядом, но в тоже время далеко. Он смеялся, молчал, ел или пил, и все это было наполнено смыслом. Особенным смыслом. Каким? Может Нинель все придумала? Может ей было скучно и она мистифицировала обыденное? И за загадочностью была пустота? Зовущая черная дыра, бессмысленная в своем абсолютном "ничто". Может и так. И все-таки она чувствовала животом его инородность. Их общение было похоже на забавную игру. Обычно она заранее знала, что скажет или сделает человек. А он был непредсказуем. Через пятнадцать минут после их знакомства на клиентской вечеринке, когда она с увлечением рассказывала ему о новом проекте в отделе продаж, он слушал ее внимательно, и, вдруг прервав на полуслове, мягко спросил, - Нинель, а можно задать вам личный вопрос? Она растерянно кивнула, - Скажите, а находятся храбрецы, которые занимаются с вами любовью? Она залилась краской и оторопело произнесла: А почему вы об этом спрашиваете? Он улыбнулся: Ну, вы такая яркая, активная, уверенная в себе женщина... Знаете, непросто набраться смелости...
Он ее набрался. В тот же вечер.

В кармане завибрировал телефон. Нинель вздохнула. Кто-то легонько подтолкнул снежный ком, он покачнулся, и начал свой бег с горы, стремительно наращивая скорость.
- Доброе утро. Отдел продаж. Нинель, - ответила она по форме, доведенной до автоматизма, так что даже на домашние звонки иногда отвечала точно также.
- Нинель, - защебетал женский голос, - привет. Я тебе вчера вечером отправила запрос на двести индусов.
- Привет, Леночка. Двести человек или номеров?
- Номеров. Все одноместные. Посмотри, пожалуйста. Они хотят еще конференцию на полдня. И ужин. Только индийская кухня!
- Как обычно. Лопают только свою отраву.
- Ага. Ответ нужен сегодня до одиннадцати утра.
- Хорошо. Постараюсь.
.................
- Вольфганг, доброе утро.
- Нинель! Доброе! Я так рад тебя слышать! Ты единственный человек, который говорит по-немецки в этом чертовом отеле.
- Вольфганг, прости, я по срочному делу. Мне нужен ужин-буфет для индусов. Двести человек. Сделаем?
- Шайзе! Только еще индийскую жратву мне не хватало стряпать!
- Хорошая группа. Жалко терять. Может возмешься?
- Нинель, прости, но шеф повар моей квалификации...
- Вольфганг, я поняла. Хорошего дня.
.................
- Нонна?
- Нинель, надо к 12 подготовить статистику по всем туроператорам за прошлый и текущий год. Средний тариф. Количество забронированных комнат-ночей. Общий доход.
- Честно говоря, у меня запросов штук пятнадцать, и всем - срочно.
- Генеральный попросил. Сделай, пожалуйста. Жду к 12.
.................
- Доброе утро. Отдел продаж. Нинель.
- Привет. Это Арсений. У нас ночью была проблема с твоим гостем.
- Господи, что еще?
- Мы вчера были сто процентов. Пришлось сделать вок аут последнему.
- Черт! Надеюсь, не тот ВИП из Экзетер пострадал?
- Он самый. Извини. Перебронирование было ровно на одну комнату. Думали, кто-нибудь отменится. Он приехал последним, под утро.... Страшно скандалил, что мы его переселяем.
- Куда вы его отправили?
- В Свисс... Нинель, он ужасно возмущался. Боюсь, компания будет жаловаться.
- Задался денечек.
- Прости.
- Ладно. Чао.
.........
- Доброе утро. Отдел продаж. Нинель.
- Ниночка, привет... Как дела?
- Хорошо. Спасибо. Кто это?
- Сергей из Мир Тревел. Не узнала?
- Ой, привет. Давно не слышала. Как твое ничего?
- Ничего. Спасибо... Ниночка, слушай, у нас тут немцы из Томас Кука приехали. Смотрят сегодня все московские отели. Можешь показать им ваш? В 12.
- Сергей, ох, так внезапно. У меня тут столько всего. Может позже?
- Нинуль, никак. У них все расписано по минутам. Я тебе вчера писал об этом. Правда поздновато...
- Не видела еще письма. Ладно. Пусть позвонят с ресепшен, когда придут.
........
- Нинель, я тут подумал...
- Да, Волфганг. Говори.
- Ты сказала, хорошая группа?
- Хорошая. Хорошая. Просто волшебная. Двести индусов по всем этажам со своими благовониями, представляешь, какое счастье?
- Эээ..
- Вольфганг, я пошутила...
- Ээээ...Я попробую что-нибудь сообразить с меню...
- Спасибо! Ты супер звезда! Пока!
- Ээээ...
- Пока, пока! Я в запаре!

.....
- Нонна. У меня почти готова статистика. По бизнес агентствам, надеюсь, не надо?
- Нинель, что ты! Как же не надо?!
- Но тыне сказала.
- Ну, это же итак ясно! Поторопись, пожалуйста. Все уже прислали. Жду только тебя.

.....
- Доброе утро. Отдел продаж. Нинель.
- Нинель, добрый день. К вам пришли на инспекцию отеля. Двое мужчин.
- Как?! Уже двенадцать?!
- Да.
- Спасибо. Скажите им, что я спускаюсь. Пусть присядут напротив ресепшен.

.......
- Добрый день. Отдел продаж. Нинель.
- Нинель, мне нужно срочно высылать предложение индусам, а от тебя до сих пор нет ответа. Ритц Карлтон уже прислал. И Свисс тоже.
- Лена, у меня все готово. Жду только меню от шеф повара.
- Потом. Высылай пока цены на проживание и конференцию.
- Хорошо. Через минуту.

.....
- Нинель, тебя тут какая-то разъяренная дама из компании Экзетер спрашивает. Говорит, что не может никак дозвониться. Все время занято.
- Черт! Это, наверное, по поводу мужика, которого ночью "вокнули".... Светочка, скажи ей, что я на встрече. Я ей потом перезвоню.

Лихорадочно пощелкав по клавиатуре, она наконец отправила письмо, вскочила из-за стола, сунула в карман несколько визиток, причесала волосы одним взмахом расчески, и выбежала из офиса.
Спустившись на лифте до уровня лобби, чертыхнулась и поехала обратно на восьмой этаж - фирменный пакет с двумя брошюрами и рекламными дисками, приготовленный ею для товарищей из Томас Кука, остался в офисе....
Мужчины в лобби улыбались натужно и поглядывали, покашливая, на часы. Опаздывать на встречу к немцам - страшное преступление. Нинель, не переставая извиняться, ловко увлекла их на лестницу и начала экскурсию: "В нашем отеле три ресторана. Сначала мы с вами посмотрим основной. Там, где проходит завтрак - шведский стол. На обед и ужин мы предлагаем а ля карт"....

В кармане завибрировал мобильный. Нинель с привычной надеждой взглянула на экран - вдруг Саша? Но это была Нонна.
- Генеральный просит еще добавить в статистику прогноз на следующий год по всем трем позициям.
- Нонна, но я на встрече...
- Вернешься - первым делом.
- Хорошо. Хорошо.

Она нажала отбой и вежливо улыбнулась немцам:
- Пойдемте, я покажу вам номера. Две категории: стандартный и улучшенный. А люксы вас интересуют?

Телефон снова ожил. И снова не Саша.
- Нинель, за тобой пришла машина.
- Боже, я ведь должна Пирухина с днем рождения ехать поздравлять! Неужели уже час дня?! Леночка, позвони, пожалуйста, в кондитерку, узнай, готов ли торт. И цветочникам - я заказывала мужской букет. Я бегу! Бегу!

Она стояла перед дверью номера. Ключ не открывал. Зазвонил мобильный. "Добрый день. Отдел продаж. Нинель, - она зажала телефон между плечом и ухом, не переставая проводить ключом сверху вниз, но лампочка не загоралась. Спиной она чувствовала раздражение немцев.
- Это беспредел! Я буду жаловаться!
- Кто говорит?
- Анна из компании Экзетер. Гость, которого Вы вчера переселили, опаздал с утра на важную встречу. Вы понимаете, что это скандал? Он требует компенсации!
- Анна, простите, но у нас не было выбора. Вы не волнуйтесь - мы сегодня перевезем его назад. Дадим один из лучших наших люксов, а первую ночь компенсируем - безусловно. Я могу Вам попозже перезвонить? Я на встрече.
- Нет уж, я до вас еле дозвонилась! Вы понимаете, что он президент компании, которая является нашим основным клиентом?! Я требую сейчас же извинительное письмо от отеля с перечислением того, что вы только что пообещали!
- Хорошо, Анна... Я сделаю... Я вам перезвоню... Простите... Спасибо...

Она нажала отбой, не дожидаясь ответной реплики, и повернулась к немцам:
- Ради Бога, пожалуйста, извините. Наверное, я положила ключ с мобильным телефоном, и он размагнитился. Побудьте тут минутку. Я поменяю его на ресепшен, и вернусь. Я мигом.
"Черта с два, размагнитился. Наверняка, дали не тот ключ. Как обычно. Олухи".
Нинель побежала по коридору к лифтам. Ноги утопали в мягких коврах. "Бедные горничные, как они возят тяжеленные телеги..."

Она бросила ключ на стойку:
- Не открывает!
Белокурая молоденькая девочка с большими глазами лучезарно ей улыбнулась:
- Добрый день! Чем я могу Вам помочь?
Нинель взглянула на нее исподлобья:
- Новенькая? Где Арсений? Мне срочно!
- Арсений обедает. Чем я могу вам помочь?
- Может кто-нибудь еще есть в бэк офисе?
- Никого, - радостно ответила ей блондинка, - Я за старшую.
- Санта Мадонна! Что за день такой проклятущий?! Мне нужен ключ от 412. Этот не работает.
Девушка медленно взяла в руку ключ и изучающе на него уставилась.
Нинель вздохнула и перегнулась через стойку ресепшен:
- Так, вставляй ключ сюда. Выбирай вот эту строчку. Нажимай. Теперь пиши 412. И вот сюда. Готово. Давай быстрей.
- Пожалуйста. Всегда рада помочь.
Нинель усмехнулась:
- Попроси, пожалуйста, у Арсения, когда он вернется, две матрешки. Те, которые внутри с водочными бутылочками. Скажи, Нинель просила. Я заберу через десять минут.
И не дожидаясь ответа, она побежала к лифту: "С немцами сейчас быстренько разделаюсь. Подарю им на прощанье матрешек с сюрпризом, будут довольны. Потом быстро в офис - статистика и извинительное письмо. Машина и торт с цветами подождут. Ах, надо же еще отправить предложение на группу Фремад Раша! Они же со вчерашнего дня ждут. Черт, черт, черт...."

Букет фаллической формы водрузили на переднее сиденье такси. Громоздкий торт поместился рядом с ней сзади.
- На Большую Ордынку 20?
- Да.
Нинель откинулась на спинку и в изнеможении закрыла глаза. Можно было отключиться на несколько минут. Ее мгновенно накрыло с головой тяжелое душное покрывало дневного сна. И она вдруг увидела перед собою Сашу. Он стоял очень близко, так что Нинель разглядела его трехдневную щетину и белки глаз в красных прожилках. Она бросилась ему навстречу, чтобы обнять, но он резко отступил на шаг назад, (так что она успела лишь уловить исходящий от него чужой запах), и указал Нинель на что-то за ее спиной. Она попыталась обернуться, но не смогла, словно во сне допускалась лишь одна плоскость существования. Саша раздраженно продолжал показывать за ее спину. И она вдруг поняла, чем от него пахло - это был запах тоски и одиночества.
Неожиданно громкий гудок и чертыханья водителя выдернули ее сна. Она заморгала, не понимая, сколько она спала - минуту или час.
- Сволочи... купили права... ездют, как хотят... - водитель раздраженно цокнул языком и обернулся к ней, - чё творят, а?

Нинель молча отвернулась к окну. "Ой, солнце... такое яркое...как здорово...что же Саша пытался мне показать?..." Она открыла окно и блаженно вдохнула всей грудью. "И воздух... весна еще далеко, а уже распространяет свои флюиды... Хм-м, он был раздражен, что я не понимаю его знаков... Ах, как все же хорошо было его увидеть... Будто в реальности..."
- Простите, вы не могли бы сделать музыку погромче?
- Без проблем.
Телефон не звонил - разрядилась батарейка, которую Нинель забыла подзарядить с вечера. Машина неслась вперед. Нинель еле слышно подпевала песне на радио. "Когда-то уже было подобное неожиданное ощущение беспричинного счастья..."

Она задумалась, и ей вдруг отчетливо вспомнился тот день.

Она ходила по городу, такому же солнечному, блестевшему витринами, стеклами машин, распахнутыми окнами. Город заигрывал с ней. Он ходил за Нинель по пятам, чудно закольцовывая переулки, улицы и трамвайные пути. Не она поворачивала за углы домов, а дома огибали ее, точнее оббегали, ведь она шла все быстрее. Дороги выскакивали ей на встречу и бросались прямо под ноги. Серебристо-серые, с мостами и мостиками, с живыми манекенами пешеходов и заводными автомобильчиками. Нинель шла быстрее и быстрее, почти бежала, не касаясь асфальта, и все вокруг оббегало, обгоняло ее, ветер обдувал, а река под мостами стремительно неслась в противоположную сторону, усиливая впечатление полета. Как будто на ногах у нее были сапоги скороходы. Волшебство!

Город всегда был для нее не просто переплетением улиц, скучной чередой домов, змееподобным клубком подземки, а местом их с Сашей встреч, множественных встреч все эти долгие, и одновременно такие краткие месяцы.

Ах, вот тут, у входа в парк, он откусил почти половину ее мороженного и ей было немного жаль - ведь она так любила клубничное в вафельном рожке....

А здесь, по Пречистенке он нес над ними зонт, она увлеченно и радостно что-то рассказывала, а струя воды бежала ему прямо за воротник, она потом поняла, обнаружив промокшую насквозь рубашку, но он не уклонялся, держа ее лицо глазами, чтобы не уронить ни слова, ни капли ее восторга на влажный асфальт...

А вот тут, напротив театра, он рассердился, потому что выходя из машины, Нинель сама себе открыла дверь. Ведь это было исключительно его право - обходить машину с чуть торжественным лицом и распахивать перед ней дверь. Она глядела ему в глаза и изящно соскальзывала с сидения - именно так, как ступает единственная женщина навстречу единственному мужчине.

Ей вдруг захотелось выйти из такси и отправиться гулять по городу - обойти все места, где они с Сашей были, охватить распахнутыми руками необъятное их счастье, прошлое счастье, наживить на нитку памяти, чтобы носить груди, поближе к сердцу. Невероятно, но она помнила все ситуации - выражения его лица, все сказанные им слова, свои ощущения и городской фон - с такой невообразимой точностью, что можно было вносить в протокол небесной канцелярии. Город был расцвечен фотографическими картинками. Они запечатлелись в ней навсегда. Она хранила особенную, не похожую ни на какую другую карту этого города в своем сердце.

- Простите. У меня изменились планы. Я тут выйду, а вы отвезите, пожалуйста, торт и цветы по адресу.
Водитель сделал музыку потише и обернулся удивленный к Нинель:
- Прямо тут выйдете?
- Да. Я напишу вам имя человека. Вы просто передадите для него. -
Нинель вытащила блокнотик, написала адрес и имя. Достала из кармана свою визитку и, перегнувшись на переднее сиденье, сунула ее в букет.
Водитель индифферентно следил за ее манипуляциями:
- Чек мне только подпишите.

Нинель захлопнула дверь такси и едва удержалась, чтобы не побежать вприпрыжку. Она почувствовала себя восьмиклассницей, прогуливающей ненавистную математику. "Диме позже позвоню и поздравлю. Какая разница - я привезу торт или такси".
Нинель развязала шарфик, расстегнула верхнюю пуговицу рубашки, и пошла по бордюру газона, аккуратно ставя одну ногу перед другой и стараясь не оступиться. Потом засмеялась над своим ребячеством, спрыгнула и побрела вдоль набережной бесцельно и блаженно, наслаждаясь нежным робким солнцем. "Что же все-таки Саша хотел мне сказать? Такой глубокий, отчетливый и странный сон..."

Он обычно не разменивался на мелочи - не доказывал свою правоту, не повышал голоса, ни раздражался. Выяснение отношений было ему абсолютно чуждо. Если ему что-то не нравилось, то глаза у него мгновенно стекленели, а черты лица отвердевали, как у гипсовой маски. Он не делал ни единого движения, чтобы отвернуться или отодвинуться от нее, но каким-то загадочным образом у него получалось за секунду телепортироваться за много километров от своего тела и Нинель. Бесполезно было выводить его на разговор. Он молча смотрел как бы сквозь нее, отчужденно и равнодушно. Она ловила его взгляд, клала свою руку поверх его - холодной и недвижимой, иногда ругалась или использовала крайнее средство - начинала безутешно и искренни рыдать, но всё было бесполезно и не только не помогало, а наоборот ухудшало ситуацию - телепортация, еще более стремительная, свершалась на глазах. Какое удивительное нечеловеческое умение - быть на расстоянии вытянутой руки и одновременно даже не в этой галактике. Если ссора заставала их в постели, то Нинель чувствовала себя маленькой и ничтожной, затерянной на аэродроме кровати, а он - непостигаемый и далекий - лежал от нее где-то далеко: за горными хребтами, реками и пустынными долинами