Бабке моей, Любови Иосифовне Ткачевой, судьба уготовила родиться в начале двадцатого века, аккурат в послереволюционный девятнадцатый год.
Нельзя сказать, что пламя Октября как-то по-особому разожгло бабкину жизнь — слишком далеко была ее холодная сибирская деревня от какого бы то ни было костра цивилизации, — но в нраве и крепком духе бабки все ж присутствовали яркие пролетарские черты. Характер Любови Иосифовны был подобен рельефу местности, где она родилась — всхолмленный. Бабка была тверда, как сталь, обладала неиссякаемым запасом трудолюбия и энергии, да и нрав при надобности умела выказывать горделивый, неподатливый.
В ее северной душе уживались качества порой несовместимые.
На заводе, где она работала, Любовь Иосифовну знали как человека спокойного и дисциплинированного. Там она была крайне разумна и даже мудра.
На порог цеха Любовь Иосифовна ступала за пятнадцать минут до начала смены, никогда не опаздывая. Она не вмешивалась во внутризаводские дрязги, не вела подковерной борьбы. В коллективе ее уважали: она никого не подсиживала и не подначивала, всегда оставалась в стороне от очага локального конфликта, занимая нейтральную, порой провидческую позицию.
Мир, Труд, Май! Таков был любимый лозунг Любови Иосифовны, вывешенный на красном полотне и несколько десятилетий подряд призывающий ее к сознательным активным действиям. Полотно висело прямо над рабочим местом Любови Иосифовны, над фрезерным станком, и она не могла воспротивиться и не следовать этому прекрасному призыву.
За упорное чтение высших коммунистических ценностей ее удостоили двух трудовых медалей из трех возможных: «За трудовую доблесть» и «Ветеран труда». Но полноценного комплекта наград, о котором она мечтала, так и не случилось. Было время, она даже переживала о том. Медаль «За трудовое отличие» не заслуженно обошла Любовь Иосифовну стороной, хоть бабка и была представлена исполкомом к награждению. Что-то там не срослось — видимо, много было отличившихся в те славные годы.
Это все была светлая сторона моей бабки, которую она именовала не иначе, как Иосифова сторона.
Иосиф — так звали бабкиного отца.
Но была также и другая сторона, наиболее ярко проявлявшаяся на работе у ее мужа, моего деда Кузьмы, и иногда в семье, дома. Эта сторона именовалась бабкой, как темная и заключалась в крайнем свободолюбии, нежелании покоряться воле любимого мужа и наличии чересчур крепкого языка. Правда, тут надо отметить, что не только язык у нее отличался крепостью, но также и кулак.
Эта темная сторона ее характера именовалась Марьиной.
Мария — так звали бабкину мать.
Поэтому бабка любила повторять, что бог пожалел на нее материала и сделал хорошо лишь половину своей работы. Когда же что-либо в ее жизни не удавалось, она обязательно высказывала такую мысль:
— Бог решил сэкономить на мне, вот теперь пусть и получает.
Хотя в жизни получал вовсе не мифический бабкин Бог, в которого та отродясь не верила, а получала сама бабка — по полной.
Тут пришло время упомянуть, что жизнь Любовь Иосифовна прожила самую обыкновенную, похожую на тысячи судеб советских граждан: война, завод, замужество, рождение трех детей, переезд в хрущевку, похороны мужа и раннее вдовство, рождение внуков, падение коммунизма и бандитская перестройка и, как следствие, — бурное начало эпохи капитализма.
Как я уже сказала, в бога бабка не верила. Верила в силу человеческого разума. Видимо, оттого и грешила совсем немного.
С фото в ее паспорте на окружающий мир грозно смотрела народная дружинница, передовик производства и агитатор советского строя.
О родителях бабки, Иосифе и Марии, до меня дошли лишь сведения, что оба были огромного росту и любили друг друга до изнеможения. Я, бывало, спрашивала бабку: «А как это — до изнеможения»? Но она лишь улыбалась в ответ.
Однако, я знала с ее слов, что Любовью она была названа в честь большого и великого чувства, накрепко связавшего Иосифа и Марию друг с другом.
Еще я помню сожаления моей бабки о большом и красивом носе Иосифа, более похожем на римский, нежели на еврейский. Римский профиль красил Иосифа, и бабка говорила, что будь у нее такой же нос, не торчала бы она тут с Кузьмой, в хрущевке, а жила бы в доме с высокими потолками.
Высокие потолки с кручеными вензелями по углам были предметом тайных мечтаний бабки.
Еще мне запомнились крепкие трудовые руки бабки, доставшиеся ей от матери. Помню, они всегда были горячими и сухими. В любую погоду. И даже в трескучий мороз. Об утонченных и красивых руках, как у Иосифа, она могла лишь мечтать — так же как о высоких хоромах с вензелями по углам.
Любовь Иосифовна детство, отрочество и юность провела в деревне, и лишь ближе к войне перебралась в город — вместе с эвакуированным населением. Из деревенских привычек взяла с собой в новые городские условия большую деревянную ложку для битья по лбу, умение квасить капусту в бочке, варить варенье из всего чего ни попадя и настаивать вкуснейшее квасное сусло из черного хлеба.
А еще сохранила в крепкой памяти народные песни и матерные частушки, которыми впоследствии любила скрашивать послевоенный и уже мирный городской досуг, распевая их в коммунальной квартире.
Частушечное эхо со звоном разносилось по длинному коридору, будоража в бабкиной родне диковинные ассоциации. И лишь веселый сосед, алкоголик Павлюнтий, радостно и с чувством подпевал из соседней комнаты вслед за Любовью Иосифовной народные куплеты, особенно в той их части, где бранные слова вытесняли все остальные.
Иногда к бабке приходило, как она выражалась, озарение сверху, и тогда она сочинительствовала. В моменты творческого поиска и импровизаций к ней лучше было не подходить, потому как озарение было кратковременным и можно было нарваться на лихую затрещину.
Особо ей удавались веселые куплеты.
Память у бабки была долгая, но избирательная: она помнила сотни матерных, и не очень, частушек, песен, прибауток и, в то же самое время, с трудом могла удержать в голове дни рождения многочисленных родственников.
Свой собственный день рождения она не отмечала, так как дата в ее паспорте стояла номинальная и ничего для бабки не значившая. По семейному преданию, ее родили в поле, в конце августа месяца. Сенокос уже закончился. И это был единственно верный признак, свидетельствующий о дне ее рождения. День окончания сенокоса. Так говорила впоследствии ей мать.
После того исторического лета Марии было не до регистрации младенца — все были заняты осенними подготовительными работами в поле. Так моя бабка год прожила без имени.
Но потом пришел священник и сказал, что ребенка требуется окрестить. Иначе это грех. И Мария крестила новоявленную Любовь.
Однако, крещение не прибавило бабке веры. Зато дало ей имя и свидетельство о рождении с приблизительной датой окончания сенокоса, которую спустя год никто точно уж и не помнил.
Уже в брежневское время почтенная Любовь Иосифовна очень любила шоколадные конфеты под названием «Родные просторы». Они были упакованы в красочную картонную коробку с цветным рисунком, на котором были изображены деревенские женщины во время сенокоса. Я помню, у бабки в туалетной комнате на двери всегда висела одна из таких картинок.
Иногда картинка засаливалась — туалет все же не лучшее место для экспозиции копий живописных произведений, — и тогда моя бабка доставала из серванта следующую обрезанную картинку, которых у нее было такое множество, что хватило бы на все стены уборной.
Эта любовь к репродукциям живописных полотен касалась лишь сцен сенокоса. Вообще же искусство бабка не любила. Не видела в нем никакого смысла. В галереи не ходила, в музеи тоже.
А вот к чтению относилась с уважением. Любила поразмыслить. Говорила, тыча пальцем в текст: «Есть все же тут смысл. Определенно есть! Надобно читать!» И читала. Всю свою жизнь. Газеты и перекидные календари.
Газет она насобирала столько, что в какой-то момент стало не протолкнуться в маленькой прихожей. Они были аккуратно уложены высокими стопами сразу за входной дверью, а также по всему периметру маленького коридорчика. И в какой-то момент дверь в квартиру вообще перестала нормально открываться из-за бабкиной периодики. А она все никак не решалась выкинуть пожелтевшую макулатуру, говоря: «Рука не поднимется! Здесь столько смысла!»
А смысл бабка ценила!
В каждой из сохраненных газет карандашом были выделены бесценные советы и рецепты для советской хозяйки по успешному ведению домоводства.
Как варить несвежее мясо, чтобы оно было вкусным. Как готовиться к приходу мужа со службы. Как в домашних условиях стирать бумажные чулки.
Поэтому вспоминая бабку, я никак не могу представить ее без этой многочисленной макулатуры страны советов.
— Ба, ну сколько ж можно терпеть? Да разбери ты, наконец, эти баррикады! — ругались мы на нее, когда очередная стопа медленно заваливалась в дверной проем, рассыпаясь подобно карточному дому.
— Не трожь! — кричала бабка. — Это моя жизнь! Мою жизнь не трожь! — и раздвинутыми в обе стороны руками старалась придержать остальные стопы от неминуемого падения.
И если бы не постоянный дефицит туалетной бумаги в магазинах, бабкина квартира могла превратиться в склад. В итоге полное собрание советской периодики и перекидных календарей так и осталось нереализованной бабкиной мечтой. А перекидные календари вообще использовались нами в усиленном режиме, так как имели особую нежность и подходящие размеры.
Наравне с любовью к чтению была у бабки еще одна страсть — уборка. И это занятие прекрасно совмещалось со складированием старой периодики.
Чистоту бабка уважала. В ее доме все белье было выглажено, отбелено, накрахмалено.
Простыни, которые не стояли, бабка презирала. И ее простыни не только гордо стояли, но и похрустывали от крахмальной пропитки.
Клубы пыли под кроватями были невиданным для нее явлением, потому как мытье полов составляло любимый ежесубботний ритуал. Она чувствовала всю значимость процесса и с появлением пылесоса до последнего сопротивлялась наступающему на ее территории механизму.
Она любила все делать сама. Без помощи. И когда раз в неделю наполнялась доверху ванна, и туда замачивалось скопом все белье, взмыленная бабка с гордостью распахивала настежь дверь и показывала семье свой труд — сколько же она перестирала. Это было важно для бабки. Она была значима этим.
Ковров в ее доме не было совсем.
— Пыли от них больно много, да и красота не ахти какая, азиатская. И за что это их все так любят? Лишь микробов разводят да грязь, — говорила бабка, протирая тряпкой свои владения.
Семейная жизнь Любови Иосифовны складывалась вполне удачно. После войны она повстречалась со своим будущим мужем, эвакуированным как и она, новоиспеченным горожанином Кузьмой.
Кузьма спутал все ее девичьи планы, позвав замуж.
Черт рогатый, как она звала впоследствии своего мужа, пригласил ее в парк, на прогулку, и так красиво признался, такие свои хорошие стороны выказал, что она согласилась.
Так окаянный Кузьма стал мужем молодой Любови.
Молодой супруг оказался большим любителем выпить по маленькой, что по истечении недолгого периода совместной жизни переросло в бытовое пьянство со всеми вытекающими отсюда особенностями. Из-за этого недуга моей бабке приходилось разбираться с проблемами Кузьмы на заводе, где он работал токарем. Она часто вытаскивала мужа из передряг и отстаивала его честную, пусть и шатающуюся репутацию перед заводским начальством.
Тут очень кстати пришлась вторая сторона характера бабки — Марьина.
Когда Кузьме наступал срок уходить в долгожданный «заплыв», он с великим счастьем пропивал аванс, выданный государством за ударный труд. Тогда Любовь Иосифовна шла на место работы мужа, прямиком к начальству в цех, и гнала взашей всех, кто попадался под руку. А рука у бабки, как я говорила, была крепкой, большой и горячей. И если по дороге встречался кто-то из закадычных друзей Кузьмы по «заплывам», то она разражалась ядреной бранью:
— Еп-ты, кудыб-ты! Черти поганые! Алкоголики заводские! И нет на вас управы в государстве! И все-то советское правительство вас кормит!
В такие минуты бабке казалось, что весь мир состоит из алкоголиков. Поэтому она изо всех сил стучала кулаком о заводской стол, требуя впредь отдавать аванс ей, а не зеленому змию под именем гражданина Кузьмы. Когда же в конфликт, на защиту страдающего, вступали «пловцы на длинные дистанции», в их адрес выплескивался весь бабкин словарный запас. Потаенные недра бабкиного деревенского сознания были глубоки и использовались лишь в чрезвычайных ситуациях. По двадцатым числа каждого месяца.
После бурно пропитого аванса и последующего просветления Кузьмы, зарплата, во избежание продолжения кулачных сцен, отдавалась в крепкие руки Любови Иосифовны. Бабка распоряжалась ей по своему единственно верному усмотрению.
Обычно семейные трудовые деньги расходились на продуктовые нужды, среди которых числились: котлеты с гордым именем «Космос» по рубь семьдесят за кило, целиковая общипанная куриная тушка, блеклым гребнем свисавшая из глубокой бабкиной хозяйственной сумки, несколько кило вареной колбасы, которую долго потом хранили в морозильнике и выдавали умеренными, средней толщины ломтиками на завтрак, пара килограммов муки, из которой бабка стряпала замечательные пирожки с начинкой, несколько десятков яиц, длинные макароны, завернутые в серую крафтовую бумагу и с десяток консервов, среди которых всегда были две разновидности — камбала в томатном соусе и килька в томатном соусе.
Рыбные консервы были еще одной страстью бабки. Она их собирала. И, надо сказать, у нее сложилась довольно внушительная коллекция. Помня голодные военные годы, она запасалась консервами впрок. Когда должно было настать время их употребления, она и сама не знала. Но страсть была выше всякой логики и заставляла бабку не только собирать жестяные промасленные банки, но и прятать их в бельевой шкаф. Чтобы никто не добрался до ее запасов.
Страсть по консервам позволила бабке выучить все названия промысловых рыб Советского Союза.
Ближе к пенсии, вход в ее комнату был заложен.
Ровные ряды глазастых рыб различных мастей и расцветок в течение десятилетий с унынием взирали на бабку с баночных этикеток. И когда количество запасов превысило даже самые смелые бабкины замыслы, она вспомнила о своей природной щедрости. После чего стала дарить консервы по поводу и без — врачам, соседям, знакомым.
Разумеется, первый рыбный продуктовый набор двадцатилетней давности был торжественно вручен именно нам.
Поскольку бабка была носителем трудовых медалей и получала денежную надбавку, она могла откладывать часть сбережений на первичные семейные нужды, в числе которых были: похороны и связанные с ними расходы, болезни и связанные с ними расходы, отдых на море и связанные с ним расходы.
Похороны в этом списке были неизбежной нуждой, а потому на них откладывалась бóльшая часть бабкиной зарплаты. Умирать плохо никому не хотелось.
На болезни никогда не удавалось откладывать по причине близлежайших расходов по третьему пункту — отдыху на море. Поэтому болезни всегда были неожиданными и некстати, в отличие от похорон и моря.
Сбережения она прятала в потаенную кубышку, в зеркальном серванте, туда же, где хранила и изъятое у Кузьмы.
В первых числах каждого месяца Любовь Иосифовна с опломбом и гордостью управляющей семейным пищблоком ставила на кухонный столик хозяйственную сумку, доверху набитую продуктами. Кузьма внимательно осматривал содержимое и, не находя там зеленоватых бутылок, с сожалением говорил:
— Эх, ну хоть бы Нарзанчику купила, что ли!..
— Я-ть те дам, Нарзанчику! Ишь че выдумал!
— Подлечиться мне надо, после такого-то, — не унимался трезвый Кузьма. — А то так скоро и ноги протяну, мать!
— Змий рогатый, всё свои трубы заливаешь! Все пожар у тебя там, зарево! Никак не потушишь подземелья свои!
— Заливаю, — смеялся в ответ Кузьма, — газированным Нарзанчиком тушу.
А после небольшой паузы уже кротко и тихо переспрашивал:
— Слушай, ну дай чуток-то на Нарзанчик, а? Ну, мать?
И обнимал ее сзади за плечи ласково.
Бабка отталкивала его нехотя, но видно было, что ей нравится. Муж вновь крепко и ровно стоял на ногах и даже проявлял к ней чувства.
Кузьма давно освоил партизанскую тактику и незаметно для бабки вытаскивал из ее кошелька часть денег, оставшихся без присмотра. Он не брал из кошелька все деньги, а лишь столько, чтоб хватило. Поэтому «мать» так и не обнаруживала незначительной пропажи средств.
Однако, невзирая на похищенные средства, Кузьма умудрялся добиться в семейной кассе и легальной выдачи на Нарзанчик.
— Мать, ты мне все же рубь-то вручи. А то на Воды придется путевку брать! Буду там водичку пить, лечить неровную систему, оздоровляться!
— Я-ть те дам, Нарзанчик! На Воды он собрался, неровную систему! Ишь каков черт! Змий зеленый прогорклый!
И давала бабка ему на Нарзанчик, так как воспоминания о том, что муж может снова поехать в Минводы на лечение, вызывали в ней бурю эмоций. Она старалась не показывать, что боится этих Вод, как огня, но Кузьма чувствовал, что высказывание имеет силу и пользовался этим. Хотя никогда больше не собирался ехать на эти самые Воды. Слишком дорого они обошлись их семье и благополучию.
Из Вод Кузьма приехал разбитый и подавленный. И долго потом просил прощения у Любови. За измену, разумеется.
Как его потом Любовь простила, он и сам не понимал. А потому на Воды его больше не тянуло. Тихое семейное счастье было куда дороже. Ну, кто еще мог выдержать его «заплывы» по двадцатым числам каждого месяца?
Я знаю, что бабка любила Кузьму, и когда того в пятьдесят лет не стало, она сильно переживала утрату и долго не могла свыкнуться с новым статусом вдовы.
— Пусть и с алкоголиком, но зато как весело! — так сказывала бабка впоследствии о годах совместной жизни с покойным мужем.
После выхода на пенсию она много болела. Но несмотря на все тяготы, выпавшие на ее долю, всегда оставалась жизнелюбивой и мужественно сносила испытания. И даже по-прежнему, при необходимости, применяла силу кулака.
— А ну, дайте мне хоть под конец жизни в удовольствии пожить! К чертям ваше диетическое питание! Хочу квашеной капусты и черного хлеба с солью и луком! Чего вы мне тут натолкали в пакеты? Я бананов отродясь не ела! Не в Африке ж с обезьянами живу!
И раз за разом перетряхивала она сумки с продуктами, приносимые нами в больницу. И приходилось тащить немного репчатого лука, нарезанную маленькими кусочками селедку, половинку черного бородинского хлеба, баночку любимых консервов и квашеную капусту.
Кому икру, а кому селедку,
Кому в Париж, а кому в Находку!
Не унималась бабка, радуясь привычной, простой еде и довольствуясь малым:
— Вот еще чуть-чуть напорюсь солененьким и — на покой. Пора уж. Задержалась ваша бабка на этом свете. Кузьма давно меня к себе ждет. Чувствую сердцем — волнуется он там. Как помер алкоголик мой, так я за ним погодя собиралась. Обещала Кузьме, потерпи, хороший, скоро буду. А в итоге как вышло? Закрутилась, завертелась… Аж на целых тридцать лет! Все челюсти вставные за это время стесала, а все тут торчу! О, как бабку жизнь заворотила-то!
А потом, помню, смотрела на нас исподлобья, словно как с паспорта сошла, и сурово так спрашивала:
— Ну что, надеетесь на мою квартирку, а? Вижу, черти, надеетесь. Ан вот шиш вам от меня! — и показывала нам свой старый крепкий кукиш. — Вы вот поживите, как я. Все взаймы, все напрокат! Временное! Думала, жизнь большая, ежели что и напортачу — уж успею исправить-то. Нет, детоньки, жизнь пролетела, как птица над полем — и нет ее. Ничего не осталось. Словно и сама жизнь была напрокат. Так что, не лезьте ко мне, не надоедайте с жилищным вопросом! Не волнуйте бабку зазря. Я, может, еще замуж соберусь! А почему нет?
Зная ее характер, я думала про себя: замуж не соберется, а вот квартиры нам не видать.
После того она еще лет пять прожила. Вдовой, разумеется. И все чаще вспоминала о Кузьме.
День для своей смерти бабка выбрала подходящий. Красный и праздничный. Седьмое ноября.
Однако умерла тихо и быстро. Никого о предстоящем событии не оповестила. Это казалось странным и таким непохожим на бабку. Просто не проснулась поутру.
Хоронили ее в красивом гробу, все честь по чести. Денег за похороны отдали много. Как положено. Не сэкономили.
Кузьма, думаю, с радостью встретил любимую бабку. Дождался-таки ее. И, надеюсь, он был не сильно пьян, иначе мы услышали бы знакомую бабкину брань из могилы.
Но все было очень тихо.
Ее захоронили рядом с ним, как она того хотела.