Смотрины - А Васе на работе сказали: «Жилплощадь у тебя большая, хотя бы и за городом, так что квартиры не полагается». Тогда Алексей Разумыч и продал пол-участка, чтобы дали сыну квартиру. Всё ведь считалось. Мало ли, что за городом, что дом деревянный. Аня всё плакалась мне потом… Чего ты, дед, разворчался. Дали, не дали. Разумыч, Разумыч, какое отчество странное. От Разума, что ли? Кто такой, кем был, что любил это Разум? Здесь вообще прошлое то и дело к тебе цепляется. Стародавнее и не очень. Вчера в сарае Сережке прям на башку свалилась «История Гражданской войны», картинки папиросной бумагой переложены, а на картинках бравые комкоры Тухачевским с Уборевичем на белых конях. А на прошлой неделе попалась полная коробка с порохом, который дед так и не исстрелял когда-то по уткам. Интересно полазить. Надо будет сказать Генке… Милка, ну, чего тебе? Всю спину истолкла, тут и так повернуться негде. Милка симпатичная, спору нет, глаза темные, челка, ноги из-под подола торчат, а она стесняется. Только как кофту зеленую напялит, беда. Или возьмет и рот не закроет. Посмотрит, кто к воротам подошел или машина новая мимо прёт, рот у неё и откроется. А рот у Милки крупный. И сочиняется такое выражение на узком этом лице, полная чума! Нечто мучительное, дурковатое. Сережка ругался, она обижалась. Сам-то, мол, хорош, глиста, а лезет еще. В общем, с Милкой дело было ясное, знакомое до слёз, когда она упирала ладони в щеки и так сидела, обездоленная пустяшными в целом словами. А не трепись, Сережка, не трепись. Золотое отцово правило, знай себе молчи. Народа прибывало, только успевай кивать. Собрались на дедов день рождения. И тётки-то как принарядились, ух ты! Поперек комнаты стол для гостей втиснули и еще у двери один. Зд-ссте, Тома, здрс-сте… Всех женщин Сережка делил на типы. Вот, например, Тома, Тамара. Высокая, плотная, стрижка короткая, глазищи темные. Сядет, так намертво, не сдвинешь. Только обтянулась вся, как эскимо в обёртке, некрасиво. Мало того, что спереди торчит, так еще лямки с застежками выползают. И получается, что даже и с бархатными глазами, с грудью навыкат, оказывается Тома тёткой. Только начнет фразу какую, как выползут эти «ннэ», «я-аа», наждак да осока, тоска берет. Обыкновенная лошадистая тётка. А отец про нее говорит: «Страшна, как смертный грех». Это значит, ничего себе. Сережка не дурак, понимает. Ну, отцу, конечно, виднее, а ему, Сережке, не нравится. Что у многих тёток выдающегося, так это колени. На каждое материала пошло, как на три Сережкиных. Розовые такие, надежные. И переходят колени эти в бедра, мощные, как письменный стол. Не внешность, а архитектура. Балконы там, фигуры каменные на фасаде. К таким прелестям не знаешь прям, как и подъехать. Тётки, конечно, тоже различаются. Вон там, слева, у серванта сидит Лидка, из Софрино. Т-а-аакая бабища, еле в двери проедет. А улыбнётся, так лицо будто светится. Щеки пухлые, глаза серые, необъятные бока. Да еще гипюровую кофту напялила. Того гляди, телеса пуговицы сорвут, наружу полезут. И смех у нее приятный, звонкий, молодой. Без усмешек кривых, вся, мол, тут, какая есть. Говорят, когда-то красавица была, коса до подколенок. Теперь только и осталось, что щеки, да взгляд ласковый, прямо в душу. Иван Лидкин рядом сидит, седой весь, но видный еще мужик. Крепкий, брови густые, усы толстые, глаза твердо так смотрят. Такие лица на плакатах рисуют, в которых «мы не свернем» да «знамя партии». Раз как-то Сережка видел их на футболке, когда праздник случился. Домашнее вино продавали, музыку врубили. Дети, шарики, собаки лают, мужики смеются, татарчата на лошадях и по траве гулко так копыта – дык-дык. Ну, словом, дым коромыслом, Римма-палаточница план вытягивает. А Иван для своей необъятной Лидки добыл стаканчик, обнял ее, поцеловал. Не в щечку там, кое-как, а прям в губы, н-н-нежно, чмок. Тянется весь к ней, за бока пудовые прихватил. И лица у обоих расцвели. Обалдеть. Уж они такие люди-то, в возрасте, а Иван смотрит, будто снова им на двоих сороковник, не более. Кто тут у нас еще имеется? Татьяха, как же… Дрс-сте… дрс-сте… Это дело тяжелое. Тётка-пила, взглянет и враз от тебя мелкая труха останется. Кто ее на всю жизнь так обидел? Скажет слово, покривится, другое, помянет кого, да пакостное тут же и прицепит. «Жаба парагвайская» (про тещу), «стерва» (про подружку), «пошла она» (про сестру). Вылезет даже еще и не вся эта «жаба», а первое только, невинное «жжжэ», а уж все ясно, туши свет, ребята. И рослая она, и глаза ничего, плечи там, и тут, на лямках, вполне. Во, во, примерилась, впечатала зад коровий. Как только лавка не треснула. Горластых Сережка не любил, так только, посматривал. Только ведь и их берегут, побольше, может, чем остальных. Др-ссте… Ой, Лора, Лорка приехала… Вот это уже не тётка, это дама. Как понять, что дама? С тобой говорит, тихо так, ласково, слушает, что отвечаешь. В самом деле интересно ей. Глаза крупные, карие, с переливами. Кофточка на ней просторная, ведь не худышка, а с Татьяхой разве сравнишь. Носик мягкий, волосы пышные, рыжеватые. Томка другая, у неё в родне татары, она смуглая немножко. А у Лоры родословная занятная. Баушкина сестра, рассказывают, в девках была «королевишна», из других сел приходили парни посмотреть. Вот эта сестра, Шура и вышла за дяду Борю. А он еврей, рыженький такой, носатый. И обе дочки у них, Лора и Марина, получились крупные, сочные, тоже с рыжинкой. Обводы гладкие. Русские спокойные глаза, пухлые еврейские щеки. Сразу и видно, что приятные. Не кривятся, лямки нигде не торчат, задами печати не ставят, а мягко так пристраиваются, незаметно. И еще улыбнутся не забудут вам в рожи. Даже если принял по полной, все равно улыбнутся. Не дамы, загляденье. Волосы Лора поправит, так мелькнет сережка, не со стекляшкой, как у прочих, сидит там в лапках камешек фиолетовый, старинный. Вот бы баушка сообразила в свое время выйти за дядю Борю. А то загнулась семейная линия, ни серёг дорогих, ни красивых тёток. Ну, кто еще? Девки, девки. Эти всё шепчутся, со смеху помирают. Какой парень с другого конце стола не свистнет, румянец ползет у них с шеи на щеки и обратно. Что поделаешь, такие уж они, девки. Платьишко, кудряшки и ресницами – луп-луп. Еще и гольфы любят яркие. Не годятся. Вертлявые, горластые, причесаны плохо. По сравнению с тётками, колени у них как локти, мелковаты. К тому же, пока носятся, вечно что-нибудь расстегнется, порвется, лопнет, перекрутится. Лямки, колготки, комбинашки, тьфу! Только запах от них приятный, легкий такой запах, не то ромашка, не то полынь. Но непонятно, чего к ним парней так тянет? Только вякнет кто: «Гля, девки прутся!» Пулей несутся, на ходу друг друга спрашивают: «А Ритка-то, Ритка тоже?» Хотя нет, Ритка на особинку, девка-тётка. По возрасту, по положению во дворе, да и по паспорту, она, конечно, девка, а по размерам и повадкам многим тёток за пояс заткнёт. Зад арбузный, пузатая, ноги пухлые, платьишко вот по сих пор, на ладонь колени не прикрывает. Куда там нагибаться, на ходу просто одернет подол, так любой кобелина местный глазами зыркает. Будто от ворот до беседки не дебелая какая-то тащится, у которой щеки из-за спины видно, с круглыми наглыми глазками девка, а сама Софи Лорен. С Риткой раз вышла у Сережки история. Шел он мимо, а Ритка малину собирала. Взглянул он на ее манипуляции в кустах раз, другой и все, пропал. Какая там станция, какая квитанция, отъехал ваш внучок Сережка, ау, баушка. Так сразу соседи доложили. Баушка его в сторонку отвела, губами пожевала и говорит: «Ты что, с Риткой гулять взялся? Смотри, она такая…» Такая, растакая. Хуже Ритки, по поселковым меркам, выходила только Натаха, сестра Васьки Кудеярова, который время от времени попадал в колонию. Натаха, кстати, тётка самая настоящая. А худая, как жердь, лицо узкое, в мелких крапинках, какие там веснушки, просто как дробью ей въехали. Глазищи темные, острые. Мимо пройдет, усмехается. Ну, выпимши слегка. То есть внутри она тётка тёткой, из самых простых, а по виду совершенная девка. Или Лера в брюках. Это среди девок одна такая. Длинная кудрявая Лера как придет, сидит хмурая. Но рюмку дёрнет, смотришь, расцвела. Глаза раскрылись, по сторонам бегают. Но меры не знает. Сейчас же дёрнет еще пару. И расплывается Лера, губы ползут в стороны, ноги длинные ее уже не держат. И Леру ведут спать в маленькую комнату, если ранее не снесли туда пузатого Санька. Но в черных брюках, в строгой кофточке, на трезвой, выходила Лера хоть куда. Бывают, правда, не девки, а девушки. Ну, это редкость. У доброй толстухи Лидки и бравого ее Ивана дочка есть. Зовут Верочка, именно так, не иначе. Верочка. Такая тоненькая, тихая. Не идет, плывет. И думается про нее всегда хорошее. А про Томку плохое думается? Всякое думается, только стихов про нее не напишешь, нет. Вот случился бы вдруг особый суд насчёт тёток, и присуди этот суд ему, Сережке, на выбор, Томку или Татьяху. Выбор, между прочим, непростой. Татьяха, если честно, в такой сегодня кофтенке, утянулась, собачьи взгляды мужичков так и заплывают к ней в вырез. Ну ладно, ладно. Плевать на розовые лямки, на складчатые животы, на кофты с хлипкими пуговицами, на плечи и колени, плевать. Ну, согласился бы он на Томку. Берут ее за бока, отбирают у Вадика, отдают Сережке. Что бы он стал с ней делать? Велел бы кофту переодеть, да другую юбку, поприличнее, сочинить, чтобы не выпяливалось так с боков? Вот задача. И Томка таскалась бы с ним везде, на пляж там или в кино. Кстати, если на пляже, это вообще с ума сойти. В натуральном виде выходит слошной мясокомбинат. Белое с розовым. С нежным отливом. Не колбасу же из них, из тёток, делать. И вот тут снова выходит непонятная Сережке история. Лошадистую свою Томку Вадик стережет, бесится, ревнует. Была раз история, на станции, в кафешке, сцепился из-за неё с одним прапором. Или Лидка с габаритами снежной бабы. Как Иван на нее до сих пор смотрит, будто удивляется, что за красотка рядом. А она, толстуха-то, Лидка, в кулак прыснет, щеками затрясёт и на него рукой пухлявой, в складках-перевязочках, машет. Значит, есть еще в тётках и другая какая-то начинка. Помимо того, плотная она или нет, глазастая или горластая. Важное, главное, то, что накрепко вместе держит. - …Пр-ххте, Анн Сергевна, прхте… Ну, эта важная одна, не бабка, а именно старуха. Еле тащится, щеки надувает. Ну, посмотрим, как сам-то в восемьдесят четыре будешь ковылять. Анна Сергеевна щурится на яркий, особенный свет из окон, какой бывает только раз в году, в мае, когда отражается от нового неба, от нежной листвы. И шаркает Сергеевна к указанному стулу, цепляется за палочку кривыми пальцами. - Вот, пирожка… Старуха, а соображает, отказывается напрочь. Пироги-то у матери не того, сыроваты. А Томка-бронепоезд третий кусок наворачивает. Здорова. - Мила, бери Сережку и валите, ребятки, во двор. Попили чайку и хорош, что тут париться… Сергеевна, старушка больная, «развальня», немного уже различает в этой большой комнате. Но на полпути она остановилась, протянула руку и погладила проходящего мимо паренька по мягким светлым волосам. «На Данилу он, мать, у тебя похож». Сказала и потерла слезящиеся мутные глаза. Никто и не понял. Дед возил вилкой по тарелке, без смысла. Нажрешься, а ночью будет брюхо крутить. Он повернулся к старушке, кивнул ей и сказал: «Похож, Анна Сергеевна, похож. Нос, глаза. Губастый. Рожа хитрая. Данила-то заводной был мужик…» Сидящие рядом смотрят на них со скукой, чего, мол, бормочут. А ведь Данила, весёлый Данила Лександрыч, про которого вспомнили сейчас дед и старуха, выстроил большой дом, где все теперь и сидели, народил детей, лет пятнадцать отработал шофером в стройуправлении. Потом ушел на финскую и не вернулся. Но в этом вот мальчишке взял да и появился вновь. Сережка и Мила уходили рука об руку, изменчивые, как месяц март. Впрочем, они вполне довольны друг другом. Пока. Дед задумался, хотел родне слово сказать, потом только рукой махнул. Что он будет лезть со своим, со стариковским. Ну, и ладно. А всё же не будет конца русским мальчишкам с острыми серыми глазами, какие бы коленца не выбрасывала эпоха. Не будет конца самому русскому миру, где переливается тонкая еврейская красота, бунтует татарское упрямство, тлеет сила неведомых волжских булгар. Какие бы ветра не высвистывали в эти большие окна, чьи бы пули не влетали в граненые переплеты. Жив дом, стоит себе под соснами. И сто лет еще простоит. Сережка, конечно, разберётся, кого ему выбрать и за что любят мужчины своих женщин. Дайте только срок. Чтобы такой шустрый и не разобрался, да не может того быть.