Ночь, сонные легионеры носятся туда-сюда, матерясь при этом так, что гаснут факелы в их руках. Римская усадьба бурлит, как от пожара.
Легионер со знаками ранга и отличия подбежал к начальнику охраны, личному полководцу наместника:
- Тулон, солдаты вернулись из города…
- Что говорят местные?
- Скорее всего, это Михаил с приспешниками. Но никто не уверен, все боятся из окон высунуться, и ждут, что нагрянут легионеры с чистками.
- Дождутся. Марк, усилить патрули на улицах, поднять солдат.
- Слушаюсь!

В близлежащую казарму скорее ветра несется приказ о мобилизации и блокированию всех дорог к вилле. Конные и пешие отряды взяли в кольцо окрестностей: бандиты с похищенным не могли уйти далеко. Сам военачальник Тулон с легионерами из постоянной охраны отправился еще раз просматривать покои виллы, намереваясь изрезать бандитов до полусмерти, затем долго и мучительно пытать в катакомбах под виллой. Под медным шлемом в черепе Тулона проносятся сцены самого изощренного насилия, на которое только способны римляне. А римляне, наученные у варварских народов в своих зверствах, способны на многое.

Безуспешно осмотрев закоулки виллы, Тулон пошел в покои Кесаря. Его пурпурная подкладка плаща развевается как языки драконьего пламени. Он толкнул высокие двери покоев. От встречи с мрачными взглядами медных лиц по обеим сторонам стен Тулона передернуло. Он стряхнул с себя оцепенение и пошел дальше.

У подножия кресла, обитого изразцами из слоновой кости, лежат широкий меч и огромный щит. Металл недобро и в хищном ожидании поблескивает желтым огнем от светильников. На щите изображены орлы с прикрытыми глаза, но из-под век глядит жажда вцепиться во врага, разрывая плоть на куски.

Наместник сидит, облокотившись на кулак. Лицо бледно и выглядит усталым.

— Кесарь, их нигде нет. — Начал Тулон жестко, преклонившись на одно колено. — Позвольте мне обыскать винные погреба и туннели. Я уверен, перед лицом смерти Юлия могла выдать им тайные ходы, поэтому…

— Уверен?! — Взревел Кесарь, очнувшись от горького задумчивого состояния. Он выпрямился в гигантский рост своей юности. Блещущие из-под бровей молнии едва не прожгли дыры в плаще военачальника. — Юлия не станет выдавать секреты всего поместья ради своего спасения! Никогда гордая римлянка не преклонится перед ничтожными иудеями.

— Тем не менее, настаиваю разрешить моим легионерам обыскать подземелья. В критической ситуации нужно доверяться своим воинам, иначе зачем они нужны? — Тулон без опасения высказал то, что не сказал бы никогда в обычной ситуации этому зверю. — Я искренне преклоняюсь перед вашим умением руководить войсками на поле боя, но сейчас другая ситуация.

Кесарь медлит. Два волка: осторожный и бесстрашный грызутся в нем. С одной стороны пустить ограниченное количество легионеров, необходимых для поимки бандитов и раскрыть свои тайные ходы. С другой стороны, там действительно может оказаться дочь. Будь похитители на поверхности, они давно бы корчились связанные под его ногами…

Наконец он сказал:

— Веди самых надежных. На которых надеешься, как на сыновей! Спуститесь в подземелье и найдите собак. И чтобы нитка не порвалась на белоснежных одеждах моей дочери! Иначе…

— Слушаюсь! — Тулон поклонился, едва не ударившись в гранитный пол шлемом. Он поднялся и развернулся к выходу. Охранники на воротах втянули животы до подбородка, чуя критичность ситуации. В глазах читается страх: если дочь не найдут, Кесарь велит отрезать им головы. Не потому что виновны, а потому что кого-то надо наказать. Строго и жестоко.

Трое мужчин напряженно вслушиваются в тишину. Их уши ловят малейшие звуки, что тенями проносятся мимо. В винный погреб, где они спрятались, уже заглядывал Лукреций, подкупленный легионер. Широкоплечий Барух едва не убил его, когда тот выскочил из — за угла. Испуганный, он молча оглядел троицу с похищенной девушкой и прокричал: «здесь никого».

Барух лишний раз удивился умению Михаила убеждать римских свиней, на что тот пожал плечами: деньги решают. А за большие деньги благочестивый римлянин мать продаст. К тому же Лукреций уверен, что они отсюда не выберутся. Целый легион, расположенный в казарме возле виллы, уже поднят на ноги.

Дождавшись, пока лязг оружия и брань легионеров отдалились до порога слышимости, Ларр, самый юркий из троицы похитителей, открыл потайной люк. Умело заделанный под общий фон пола и засыпанный соломой, люк с непристойно громким скрипом открыл проход в тайные ходы.

— Тише! — Зашипел на друга Михаил. — Слушайте последний раз. Подземелья под виллой располагаются в два уровня: на первом находятся пыточные камеры, где Кесарь лично истязает преступников. Назаретян наместник поголовно считает за отъявленных воров и преступников, так что пустующих камер здесь нет. Второй уровень представляет собой разветвленную сеть туннелей, у которых множество тупиковых ходов с ловушками. В них можно похоронить целую армию разъяренных преследователей. Из туннелей, петляя, наружу стремятся лишь три выхода: к речке неподалеку, в скалы и на холмистую пустошь. Указатели вы помните.

Первым в подземелье скользнул Ларр. Стукнувшись ступнями на пол, он вытянул руки, принимая сверток с пленницей. Следом в люк нырнул и неслышно приземлился на землянистый пол Михаила. Секунду спустя громыхнул Барух. Он поднял, взыграв горой могучих мускул. Ларра зашел ему за спину и аккуратно задвинул крышку на место.

Когда тьма вновь скрыла головы похитителей, Михаила снял с пояса факел. На боку остался висеть короткий римским меч. Сообщники также выхватили из-за поясов головешки, обмотанные промасленными тряпками. Барух щедрыми искрами, показавшимися у него в ладонях, зажег факелы. Низкий проход залился желтым светом.

Пленницу Барух взвалил на плечо, придерживая рукой. Освещая дорогу, двинулись вперед, разгоняя темноту всего на пару метров вперед. По стенам не в пример высоте широкого коридора пляшут черные тени, особенно жутко выглядит гигантская тень Баруха с жертвой на плече. Будто неведомый зверь из скрещенных человеческих тел рвется на волю из темного заточения.

Пройдя в тиши пару минут, Ларр различил едва слышимые стоны. Секундой позже поморщились и остальные: потянулись самые ненавистные места. Клетки с прикованными к стенам, потолку или полу пленниками жутко вырисовываются в скудном свете факелов. Едва завидев огни, пленники стонут, надеясь на жалость и милость пришедшего. Некоторые орут дикими голосами, предчувствуя новую порцию диких пыток.

Но в ночной час раздаются лишь тонкие стоны. Первым из мрака в свет факелов выныривает прикованный к стене старик с бородой до пояса. Она оторвана у основания прямо с куском кожи. Старик издал протяжный звук.

— Скоро умрет. — Сказал тихо Ларр.

Повинуясь чуткой природе, Ларр научился различать звуки тех, кто вот-вот отправится к Богу. Они несколько протяжнее, чем у других прикованных. Буквально на секунду, во время которой изливается молчаливое проклятье истязателю, ощущение ветра от крыльев смерти и жажда безмятежности.

Также отличаются стоны пораженных гангреной. В них нет предсмертно — глубокого, как колодцы в пустыне, отчаяния. В них отражена тупая боль, ломающая тело изнутри. Чем меньше интервал у подобных стонов, тем быстрее распространяется черная и беспощадная зараза. Человек заживо сгнивает. Трупное мясо начинает вонять раньше, чем пленник умрет. А умирают зачастую от тухлого зловония, исходящего от их же разлагающихся тел.

Михаил, бывающий в последнее время здесь чаще, чем пыточный страж, перестал замечать томящихся и их стенания. Чувство брезгливости охватывает его, когда с громом цепей тянутся к нему жалкие ручонки. Раскрываются сломанные беззубые рты, залитые спекшейся кровью. Они молят о пощаде. Безумцы, у римлян нет слово «милосердие».

Барух, узколобо не замечающий творящееся вокруг, быстро привел троицу ко второму потайному люку. Он как раз напротив клетки с высохшим пареньком восемнадцати лет. Сын мясника, уличенный в порче римских регалий и нападению на солдат. Наместник не объяснил, как подросток в одиночку смог перебить десяток солдат, патрулирующих площадь при свете факелов. Но кого-то надо было обличить в преступлении. Михаил ощутил болезненный укол: именно из-за них этот подросток, не ведающий ничего кроме лавки своего отца и дома, где живет с матерью и двумя сестрами, обречен на жуткую смерть в катакомбах. Самое жуткое, Михаил знает, как поступят римляне. После смерти они вспорют и вывернут наизнанку его побелевшее тело. Затем выставят напоказ на главной площади как баранью тушу на торгах.

Преступники летят по узким проходам. Над ними извивается и мычит девушка. Завернутая в собственные простыни Юлия поначалу отчаянно сопротивлялась, шок от похищения из покоев собственной спальни раскрыл в ней дар певицы без чувства музыки. Но глубокое отчаяние и душевная травма сломили ее быстрее, чем грубость со стороны похитителей. Она прекратила попытки съесть или выплюнуть кляп и стала тихо стонать.

Темп бега задает Барух. Он с мечом наголо несется впереди, едва не задевая плохо отесанные земляные стены прохода. Михаил бежит посередине: он уступает в силе Баруху, зато проворен в бою. Замыкает Ларр, узкий в плечах, но выше любого на голову. В его длинных руках даже короткий римский меч выстреливает вдаль, словно копье.

Поворот, за ним еще один. Обтесывая углы развилок плечами, троица с пленницей несется к четвертому выходу, прорытому к скалам за долгие месяцы. В головах похитителей смешались радость успеха второй стадии операции и страх появления римлян в проходах.

— А вот и мы. — Сказал Барух, замедляя бег. — Приготовьте оружие.

На ходу он одной рукой придерживает пленницу, другой выхватил из-под полы одежды меч. Впереди раздалось проклятье, но тут же стихло. Легионер, выскочивший с факелом словно из ниоткуда, с раскроенным напополам черепом свалился в пыль. Страх и гнев посмертной маской застыли на его обескровленном лице.

Барух крепко выругался. Легионеры против ожидания решили зайти с выходов, просмотреть туннели до входа в пыточные камеры.

— Вот почему по нашему плану действуем только мы. — Пошутил он. — Было бы куда лучше, если б римляне действовали с нами заодно.

— Да, но тогда им бы пришлось рассказать о нашем плане и мало этого, убедить их участвовать. — Сказал Михаил.

— Сейчас я их буду убеждать. — Ухмыльнулся Барух, крепко сжимая в ладони аргумент убеждения.

Через пару шагов навстречу похитителям с распахнутыми в предсмертном ужасе глазами выскочил римлянин. Латы не спасли его от прямого колющего удара в лицо. Меч рассек нос, проломил череп, вспорол мозги и с глухим стуком ударился изнутри о затылок. Голова легионера от толчка сама слетела с меча, завлекая тело назад. Барух не стал дожидаться, пока тот упадет. Вдавив труп в стену, он как бык ринулся напролом, увлекая за собой всю компанию.

Михаил внутренне возликовал, увидев поворот, ведущий к проходу на прорытый ими выход. Но все рухнуло. Сердце свалилось в желудок, когда на расширенной развилке, открывающей черные дыры в три туннеля, преследуемые увидели солдат. Четыре оголенных меча тускло горят в их мощных кулаках. Руки их покрыты защитными латами, шлемы с пляшущими в огнях орлами надвинуты на брови.

Барух скинул с рук пленницу, освобождаясь для боя. С диким ревом, эхом понесшимся по черноте туннелей, он ринулся на римлян. Солдаты болезненно дернулись, ошеломленные внезапным появлением врагов.

Краем глаза Михаил заметил смазанные движения друга и его меча. Оглушительно по низким сводам покатился звон стали.

— Хватай и прикрывай тыл! — Ларр опустил свою часть ноши, протискиваясь мимо Михаила. Тот понял: друг намеренно не пускает его в бой, как самого ценного. Но кровь гневом ударила в голову. Стремительно, но с осторожностью положив пленницу на пол, Михаила ринулся в схватку.

Небольшое помещение заходило ходуном от битвы семерых мужчин, словно внутри него взорвался вулкан. Несмотря на превосходство в обмундировании, двое легионеров отступают под градом сокрушительных ударов Баруха. Ларр, сражающийся по правый бок друга, достал своего противника в плечо. Солдат вскрикнул от боли, но успел контратаковать и с остервенением ринулся в атаку.

Наблюдая боковым зрением за корчащимся на полу свертком, Михаил с трудом отражает натиск четвертого легионера. Парируя удары, преимущественно приходящиеся на левый бок, отступает так, чтобы не открыть Ларра.

— Михаил, сражайся! Забудь о ней! — грозно прокричал Барух. Ярость схватки слилась в нем с потребностью вывести друзей из этого ада живыми. Даже ценой собственной жизни.

— Молчи и бейся! — Ответил резко Михаил. — Мы всегда побеждаем!

Запахло горелым металлом, запах едкого пота потек по замкнутому помещению. Ни шагу для отступа. Маневрировать невозможно, как умеет Ларр и любит Михаил. Приходится стоять и драться исключительно силой, в чем мастер Барух. От прилива крови мышцы гиганта раздались едва ли не втрое. Мощнейшими ударами, он оглушил плашмя одного, ранил в бедро второго. Терпкий запах крови залил перекресток путей. Стало горячо, как в пекле. Из темноты послышались лязг доспехов, топот крепких ног.

— Держимся вместе! — Прокричал Барух. — Отбрасываем этих, и назад!

Похитители поняли: шансы победить стремятся к нулю, этих четверых не одолеть. И легионеры это тоже поняли. Как единый механизм, солдаты перешли в глухую оборону, дожидаясь подмоги. Злые оскалы хищными клыками смотрят на иудеев.

В это мгновение Ларр раскрылся для удара. Легионер подался вперед, нанося колющий удар в живот противнику, но Ларр, ожидая этого, вытянулся вперед как змея в прыжке, схватил ладонь с мечом и дернул вниз. Легионер, потеряв равновесие, неуклюже завалился вперед. Прямо на выставленный меч Ларра.

Заметив завалившегося лицом вниз солдата, Барух вскричал, парируя сложнейший удар:

— Михаил, хватай девку и беги назад! Мы добиваем этих и следом! Беги! — Добавил он зло.

Топот подкрепления все громче, словно они бегут за стеной. Очнулся оглушенный Барухом солдат и с ругательством вошел в бой. Ларр двумя резкими и точными ударами отбросил его к противоположной стене. Тот упал, попытался подняться, но тут же рухнул в пыль с отрубленной головой.

Намеренно пропустив скользящий удар по плечу, Барух прыгнул вперед, словно дикий зверь, сшибив своего противника с ног. Уронив мечи, они перешли в рукопашную. Легионер принимает удары на латы, в то время как на Барухе от каждого удара остаются кровоподтеки.

Над бьющимися в пыли нависла тень Ларра, а в ребро легионера обрушился меч. Лезвие рассекло бок и тут же скрылось, чтобы случайно не ранить друга. Легионер застонал, хватка ослабла. Баруху хватило секундного замешательства. Сунув два пальца в рану, он с силой дернул рассеченные ребра. Кровь хлынула изо рта римлянина, зубы почернели. Барух надавил. Со стеклянными от болевого шока глазами, солдат обмер. Последнее, что он увидел, оказалось забрызганное его же кровью дикое лицо иудея.

Перешагнув через Баруха, Ларр ринулся помогать Михаилу — тот едва отбивается от солдата, одно колено в крови. Римлянин был настолько увлечен близкой победой, что даже не заметил, как его голова отделилась от тела. Его тело упало, но руки и ноги продолжили дергаться…

Поднявшийся Барух оценил обстановку: легионеры мертвы, друзья с пленницей уходят назад. Вот-вот нагрянут солдаты. Огромными шагами, насколько позволяют низкие потолки, гигант быстро нагнал друзей. Оба залиты кровью. К счастью, чужой.

— Вперред! — рыкнул Барух. — Спрячемся в камерах, подождем, пока римляне все не выйдут на широкое место. Затем перебиваем и к выходу. Ясно?!

Ларр, изможденный боем и согнувшийся донельзя, жалобно выдавил:

— Мы обречены! Если римляне заполонят пыточный подвал, нам не уйти живыми!

— Не для того бились! — Оборвал его Барух. — Сколько раз себя вперед хоронили, да еще живы!

Выскочив в темноту пыточных камер, тяжело дыша от нехватки кислорода, все трое огляделись: никого. Те же тихие стоны, жалкий плач вдалеке.

Положив аккуратно на пол Юлию, Михаил сцепил зубы. Стон предательски протиснулся между сомкнутых добела губ. Колено разрывается от боли. Слава богу, меч вошел в мягкие ткани мышц, не задев хрящи.

— Проклятье… — Выдохнул он. — Плохо дело. Барух, — обратился он к гиганту. — Займи место у выхода. Ларр, беги назад. Через десять метров будет поворот налево, ведущий в тупик. Спрячься там. Как услышишь шум, наступай сзади. Сожмем их как клещами.

Друзья подчинились. Не время рассуждать, время верить. Ларр лишь вопросительно взглянул, на что Михаил дал молчаливое «ступай».

Лишь бы Ларр успел пройти в укрытие до того, как нагрянут легионеры, подумал Михаил. Повернувшись к занявшему место Баруху, он невольно ощутил мощь друга, выученного убивать во имя святой веры — во благо иудейского народа. Это придало сил, но боль не заглушило.

Томительные секунды тишины рвут нервы лучше стального клинка. Михаил с непонятным из-за темноты выражением глаз посмотрел на едва шевелящуюся девушку. Нет, никакой жалости врагам. Они — нелюди, сказал он себе. Римляне должны погибнуть так же страшно, как и сын мясника, что томится в камере за спиной. А для этого — он пощупал зазубренное лезвие, даст мне силы мой Бог. Он всегда дает силы, главное в него верить. И действовать во благо своего народа.

Барух, напрягся, что-то заслышав вдали. Мышцы, едва отдохнув, вновь налились тяжелой и готовой к боевому пиршеству кровью. Посмотрев на друга, гигант кивнул: началось. Топот сандалий смешался в сплошной поток с лязгом медных пластин. Звуки слышны практически на расстоянии вытянутой руки.

Первый солдат выскочил из прохода в помещение. Освещенный сзади светом факела, он даже не успел удивиться или испугаться. Острое лезвие ссекло голову, словно спелый плод. Обезглавленное тело пробежало три метра, с лязгом врезалось в железные прутья решетки. Голова, странно поблескивая, описала широкую дугу и ударилась о пол.

— Смерть! — С криком, выскочил второй. Он видел гибель соратника и приготовился парировать удар выставленным мечом на уровне шеи. Легионер понятия не имел о том, что своим ударом Барух перерубает небольшое деревцо. Меч солдата вырвался из крепко сжатых ладоней и вонзился в лоб, пробив шлем.

Третий воин в кувырке промчался под страшным лезвием, тут же выпрямился, готовый к бою. Михаила, тряхнув больным коленом, пошел на него. Перед глазами иудея лишь белоснежный лик Юлии. В ушах — шум крови.

Легионеров, как надеялся Михаила, оказалось горстка. Двоих Барух сразил сразу, выкатившего кубарем зарубил от уха до уха Михаил. Троих римлян выпрыгнувший из засады Ларр сразил в спины. Друзья втроем наседают на оставшихся двух солдат. Римляне отступают под градом ударов, видя в ненавистных лицах свой конец. Сверкающая в тусклом свете от уроненного факела, стальная стена клинков надвигается на служителей Римской Империи. Длиннорукий Ларр ловко дотянулся до одного ближайшего. Из разрубленной горловины хлестнула черная кровь. Тяжелые капли тут же сворачиваются на земле в пыльные шарики.

Остался последний. Удары отскакивают от его доспехов, как от скалы. Римлянин вертится, как змея на горячем песку. Мало того, что он парирует удары, еще успевает время от времени делать выпады. Для ухода от его лезвия требуется все умение и ловкость, на которое способны усталые и обескровленные тела иудеев.

— Жмем его, братья! — Взревел исступленно Барух. Предвкушение победы в его глазах вменилось тревогой.

Ларр закричал и пал на колени с отрубленными пальцами. Рядом тяжело стукнулся его мечом. Римлянин широко оскалился, прекратил отступление. Михаил устрашено подумал, что так может двигаться только бог войны. Силы изменились. Отступая шаг за шагом, Михаил с Барухом скоро окажутся прижатыми к стене. Барух потянулся схватить за шиворот Ларра и оттащить, но едва не лишился руки.

Римлянин поравнялся с раненым. Удар коленом пришелся точно в висок корчащегося от боли Ларра. Откинув таким образом противника, легионер неожиданно наклонился. Пальцы его напряглись, поднимая меч Ларра. Барух с ужасом осознал, что противник владеет левой рукой так же хорошо, как и правой. Кроме того, он атакует двумя мечами сразу! Сверкающая завеса из стали породила вихрь. Застоявшийся воздух подземелья колышется в ритм рукам легионера.

— Отступаем еще четыре шага. — Шепнул Барух Михаилу. — Как досчитаешь четыре — рванем напролом. Иначе он нас по стене размажет.

Михаил молча кивнул. В голове бьется отсчет: один шаг, два, третий миновал… Неожиданно римлянин изящным жестом подкинул меч. Схватил правой ладонью за конец лезвия, он с ревом метнул его в Баруха. Медная рукоять пришлась гиганту точно в лоб. Глаза Баруха сбились в кучку, а тело зашаталось и свалилось. Пол тряхнуло, словно рухнуло небольшое дерево.

Римлянин дико захохотал, блестящая в шлеме голова закинулась назад. Михаила понял: это шанс. Целясь точно в горло, он сорвался с места.

И уже на полпути понял, как жестоко ошибся. Римлянин играючи парировал удар левой рукой. Стиснув свободные пальцы правой кисти, легионер послал Михаила далеко назад. Иудей почувствовал, словно в челюсть ему попали молотом для забоя скота. Сжимая меч как Ариадна свою последнюю нить, Михаил попытался подняться.

— Ну что, щенок. Остался один, да? — Римлянин шагнул в сторону Михаила, но резко затормозил. Развернувшись, он подбежал к полуживому Ларру. Носком сапога в живот саданул разбойника так, что того подкинуло до потолка.

Тулон вновь повернулся как на плацу. На лице играет довольная улыбка.

— Ты и есть бандит, чья шайка терзает мирный Назарет уже два года?

Военачальник подошел к Михаилу вплотную. Из-под его шлема течет пот, пальцы стиснуты до белизны. Он терпеливо подождал, пока иудей встанет с колен.

Не отвечая, Михаила ударил справа. Римлянин парировал мощно, меч едва не вырвало из рук противника, но Михаил ударил снова: лезвие его меча пронеслось перед носом Тулона.

— По глазам вижу, что ты звереныш. — Зло проскрежетал римлянин. — Сейчас ты падешь. Но ты храбро сражался, щенок. Вы зарубили лучших моих воинов…

Не обращая внимание на слова врага, Михаила на здоровой ноге отскочил назад. Выжатая досуха рука занесла меч над головой для отчаянного удара.

Тулон перекинул меч из левой ладони в правую. Сделав ложный выпад, он скользнул под опускающимся лезвием Михаила. Левым кулаком военачальник наотмашь ударил раскрывшегося противника по лицу.

Брызнула кровь, Михаил ослеп от боли. Махнув мечом в сторону слышимых шагов, он отскочил назад. Раненая нога по-прежнему поджата как у хромого.

Мощный удар кулаком в живот свалил иудея с ног. Второй удар выбил меч из ослабевших пальцев. Михаила оказался безоружен, как козленок во время жертвоприношения.

Но иудей должен смотреть смерти в лицо, особенно если это римлянин. Михаил распахнул глаза. Перед взором поплыли цветные реки. Как сквозь сон послышался треск рвущейся ткани. Что-то тяжело и мокрое шлепнулось на пол. По тоненькому кашлю Михаил с ужасом понял, что Тулон освободил пленницу. Он вынул кляп и сорвал повязку с глаз. Откуда-то сверху раздался громовой голос:

— Смотри, Юлия, как умирает твой мучитель! Сейчас…

Оскаленное зазубринами лезвие сверкнуло во взмахе. Мгновение — голова иудея треснет как переспелая груша.

— Нет! — раздался кашляющий крик. — Не убивай его, Тулон, прошу!

Брови военачальника взметнулись под шлем. Он обернулся в темноту. Там, среди кучи тряпок, силится встать пленница.

— Простите, что?

Рука Тулона под давлением меча рефлекторно опустилась. В суровых глазах мелькнуло непонимание…

Мгновения хватило для Михаила, чтобы собрать волю в кулак. Сейчас или никогда. Захочешь жить — с горы прыгнешь и полетишь, так говорил Барух…

Зарычав сквозь окровавленные зубы, как раненый лев, Михаил рванулся с колен. В тупом прыжке он головой попал Тулону в живот. Римлянин охнул от неожиданности пальцы расслабились. Меч выскользнул из пальцев и не успел коснуться земли, как послушно лег в ладонь иудея.

Скрежет металла огласил казематы. Меч пробил медный панцирь Тулона, тяжело вошел в грудь. Тулон как новорожденный краб, смотрит на страшную рану, глаза вращаются по бешеной окружности. Михаил попытался вытянуть меч, чтобы враг скорей истек кровью, но лезвие оказалось зажато панцирем. Тогда юноша толкнул Тулона ногой. С гулким эхом гигант завалился на спину, отчаянно пытаясь за лезвие вытащить меч, шинкуя свои ладони как столовое мясо. Крепкое тело не хочет верить, что погибает, Тулон кашлянул фонтаном крови. Губы беззвучно шевельнулись, а бледность медленно накрыла его лицо платком смерти.

Михаил обернулся и рухнул на здоровое колено. Он на ощупь поковылял в сторону пленницы. Стараясь не смотреть в глаза, блестящие в скудном свете факела огромными лужами, сжал кулак для удара.

— Пожалуйста…не надо… — кротко взмолилась Юлия. Водопад слез ринулся из-под опухших век. — Любимый…

Зазвенело эхо удара. О землю, пропитанную хладеющей кровью, стукнулось легкое, почти невесомое тело девушки.

В каменной полости царит полумрак. Сама пещера представляет собой каморку с узким выходом. Она будто выгрызена в незапамятные времена ужасным и непременно зубастым существом. Подземный ход, ведущий в нее из римских катакомб, также узок. Через его жерло пролезет за раз только один человек, попутно обтесывая плечами стены.

Тяжелые веки, словно налитые свинцом после долгой пьянки, неохотно приподнялись. Барух удивленно ощупал свое тело. Цело, но болит жутко, словно всю ночь его молотили дубинами молодчики из подворотни. Барух поднес ладонь ко лбу. Пальцы нащупали шишку с яблоко величиной. Сквозь тугую пелену прорвались лучи воспоминаний.

— Я уверен что никто не найдет в катакомбах тайный туннель, ведущий сюда. Он прорыт из тупикового ответвления. — Сказал Михаил.

Барух выпустив легкий стон из разбитых в мясо губ, сердито спросил:

— Проход замаскирован?

— Да— вяло отозвался Михаил. Его спина склонена над Ларром, израненный друг лежит на меховой подстилке. Шелестящее дыхание едва слышится из его груди.

— Что с ним? Где Юлия? Как добрались сюда? — Глаза Баруха сверкают, как у полководца, считающего потери.

— По порядку, друг. — Отмахнулся устало Михаил. — Сам как? Тело в порядке?

Великан захрипел, кашель огласил пещеру. Барух поднялся на локтях и повел головой. Хруст в шее подтвердил, что шея на месте, равно как и весь позвоночник. Раздался удовлетворенный голос:

— Тело в порядке. Главное — дух крепок, как никогда. Мы сделали это!

Михаил поежился как от холода. Мелко дрожащими руками он продолжил вливать в рот Ларра какую-то жидкость.

— Барух, не время радоваться. — Сухо сказал Михаила. — Будем ликовать, когда полностью свергнув римлян как в Назарете, так по всей Иудее. Дай воды пленнице.

Михаил без оглядки кинул козий мех за спину. Добавил твердым голосом:

— Возле нее сверток с лепешками, пусть съест. Не хочет — заставь.

Барух бросил странный взгляд на вожака. Сказал сквозь зубы:

— Почему самым дерьмом занимаюсь я? Мало того, что она женщина, так еще и римлянка. Мне, воину, ее кормить как…

— Это приказ! — Рявкнул, Михаил. Он развернулся, сверля Баруха глазами. Под таким взглядом надо либо немедленно исполнять приказ, либо умирать на месте, чего Барух явно не собирался делать. Хотя бы потому, что не доставит такой радости римлянам.

Барух поднялся неспешно, словно оживший Сфинкс. Размяв затекшие суставы, он бегло оглядел перевязанные раны.

-Здорово меня подлатал, спасибо. — Как можно добрее обратился гигант к Михаилу. Тот смолчал, бинтуя Ларра.

Барух отвернулся с гадким ощущением. С брезгливым видом, словно выкидывает нечистоты, иудей поглядел на пленницу. Юлия сидит, обхватив прижатые к груди колени. Взгляд в никуда, на правой щеке вздулся огромный синяк. Барух зло засопел.

— Накорми ее. — Менторским тоном сказал Михаил. — Когда вернусь, нас ждет долгий разговор. Получится нехорошо, если к тому времени она помрет от истощения.

— Постой, ты куда? — Встрепенулся Барух. Брови его медленно поползли вверх.

— К отцу в лавку. Римляне наверняка разносят весь Назарет, надо увидеть. Сейчас почти полдень. — Он подвигал морщинами на лбу. — Вернусь, как только засветят звезды.

— На тебе места живого нет. Солдаты наверняка обратят на это внимание! — Тревожно заметил Барух.

— Скажу, что отец побил за то, что я попортил станок. — Буднично ответил Михаил. — Жди и присматривай за Ларром, ему досталось больше всех. — Тем более битого они разок пнут и пойдут дальше.

Барух взглянул на лежащего без сознания Ларра, кивнул. Затем перевел пасмурный взгляд на пленницу, кивнул еще раз.

— Иди, я присмотрю. Будь осторожен. Жду к полуночи. — Сказал он, словно нарубил дров. — Господь с тобой.

Михаил ответил взглядом, каким одаривает военачальник верного воина перед боем. Зашуршали его одежды, трущиеся о камни. Спустя секунду свет вновь тонкой струйкой проскочил в пещеру, не обращая внимания на быстро удаляющиеся шаги.

С минуту поглядев на камни, на которых недавно стоял друг, Барух неторопливо поднялся. Пальцы недоверчиво ощупали шишку. Как от такого удара мозг не хлынул через глаза…

Тяжело ступая, Барух доплелся до Ларра, присел. Лицо друга похоже на мясную отбивную, пролежавшую день на жарком солнце и сморщившуюся как изюм. Аккуратно Барух поднял правую кисть друга. Перевязь из толстой серой тряпки сыра от крови и тяжела. Не хватает указательного и среднего пальцев, отрезанных в бою.

Память на миг ожила, сквозь кровавый туман в голове всплыли картины схватки с ужасным римлянином в скудном свете пыточных камер. Барух потряс головой, пытаясь стряхнуть навязчивые картины из головы. Осторожно опустив руку соратника, гигант кончиками пальцев взял тряпку. Смочив ее в рядом стоящем блюде, кольцевыми движениями смочил лице друга.

Длительное время он не отходил от Ларра, вглядываясь в изуродованное лицо друга. Когда почувствовал отек в коленях Барух с жалостью, что не может выпрямиться в полный рост, встал. По пути к пленнице он взял мех с водой. Возвысившись над Юлией, он долго не мог понять, что не так. Наконец полыхнул свет. С ужасом увидя, что пленница не привязана, Барух закашлялся. Из валяющейся у ног простыни цвета земли из туннелей, мгновенно свил путы. Пленница безразлично молчит, пропуская мимо внимания варвара, что туго связывает ей ноги. С силой дернув путы, иудей успокоился. Держат.

— Пей — Барух грубо ткнул в пальцы Юлии горлышком меха. — Смочи хотя бы губы, потрескались так, что смотреть противно.

Юлия осталась безучастна к оскорблению. Обведя взглядом пещеру и не найдя в ней ничего интересного, вновь уставилась в песчинку под огромными ступнями Баруха.

— Пей! — Рявкнул он и оскалился как хищный зверь перед загнанной жертвой. — Третий раз повторять не буду.

Пленница поглядела сквозь лицо варвара, вновь опустила взор. Барух зарычал. Звон пощечины заметался по каменному мешку.

Юлия повалилась от удара на бок, как тряпичная кукла. Она выпрямилась на коленях, смахнула потекший из покрасневших глаз водопад. Слезы жемчужинами покатились из глаз, огибая милый нос. Они льются ниже и скапливаются на алых искусанных губах, зажигая солью свежие ранки. Схватившись за протянутый мех обеими ладонями, она принялась жадно пить. Она почувствовала стыд, что пьет как дикое животное на водопое, что вода, проливаясь из вздернутого к потолку меха течет по тонкому изгибу шеи и затекает в открытый ворот ночного платья. Но ей было все равно, что подумает о ней низшее создание.

Барух поймал себя на том, что следит за водой и смотрит на приоткрытую грудь пленницы. Рассвирепев, он выдернул едва не с пальцами мех. Сверкая глазами, спросил:

— Твои развратные боги все не утихают, даже тут соблазняя меня. Тьфу! — Смачный плевок упал к ногам красавицы. Даже в таком жалком виде, она могла бы стать натурщицей для греческого изваяния.

Юлия медленно осмотрела плевок, растершийся о желтый камень, сказала себе под ноги:

— Твой благочестивый варварский бог велит тебе насиловать?

Барух почувствовал жжение в груди. Напряжение от избытка слов ударило в шишку на лбу, раздалось болью по всей голове. Как она смеет сравнивать черное с белым?!

— Мой бог велит служить своему народу. Избранному! А ты — уже другой народ, развращенный и никчемный. Таких не грех и насиловать, только иудейство запрещает сношение с животными.

Сквозь беспамятство застонал Ларр. Прежде чем пойти к нему, Барух сказал гневливо:

— Все твои боги, ничто перед нашим, единым! На самом деле он уже стер их в порошок, осталось только иудеям растоптать римский народ. Раздавить несущую вами чуму.

Пленница подняла голову, вперив взгляд во врага. С ехидной ноткой заметила:

— Будь ваш бог сильнее, он бы не допустил вашего рабства у Римской Империи.

— Как же ваши все боги допустили то, что ты сейчас здесь, опороченная сверх всякой меры, предавшая отца и… ожидающая смертного часа?

Юлия уронила голову. Пускай враг показывает свое превосходство перед хрупкой женщиной. Боги не оставят это без внимания. Бандитов накажут, обязательно. Сам Юпитер сойдет на землю, чтобы пронзить небесной сталью их грязные сердца.

Но Барух все не смолкал. Набрав воздуха полную грудь, он сказал:

— Наш род избранный, и вы знаете это. С момента заключения завета с Моисеем, Яхве дает нам испытание за испытанием. Оставляя самых сильных и свирепых из рода иудейского, он сделал нас поистине могучими, а главное — сплоченными. Да, вы захватили весь мир. Все страны легли послушно на ваше развратное ложе, но только не Иудея! Мы остались едины, несмотря на захват римлянами. То есть свиньями, место которых в загоне Соломона.

Вы, римляне, даже не народ. Если каждого поскрести будет то грек, то сириец, то еще кто. Но ни одного иудея! Мы как нож, сплоченны и крепки. После восстания в Назарете, иудеи восстанут по всей земле, что истинно принадлежит нам. Восстание будет, можешь не удивляться. Это будет ответная реакция на зверства твоего отца по поводу смерти дочери.

Ухмыльнувшись побледневшей Юлии, Барух кинул ржаные лепешки ей колени.

— Жри.

Оставив за спиной плачущую девушку, Барух пошел ухаживать за Ларром. Слишком много времени потратил на возвеличивание и без того великого Яхве над их скотскими богами.

Старик, плотнический талант которого прославлен на весь Назарет, молча собирает в тугой узел мясо, лепешки из тщательно промолотого зерна. Грубая ткань надолго сохранит свежесть продуктов. Туда же засунул два меха с водой.

Мечта видеть черноглазого мальчика возле себя в мастерской растворилась вместе с пришествием горя. Известие о смерти названного брата Михаила сразило сына как гром небесный. Салим, худой крепыш, ростом почти с Ларра и с такими же беспечно вьющимися волосами как у сына, был разорван сторожевыми псами. Чистая случайность, собаки просто сорвались с цепи, но то были римские псы. И растерзали они иудейского малыша.

Михаил поклялся отомстить. Око за око, зуб за зуб, гласит священный закон Торы. Сколько слез пролила Сара, умоляя сына отказаться от своей затеи: с римлянами лучше не связываться.

Было счастливое время, когда Михаила будто бы забыл происшествие, ожесточившее его душу в девять лет. Но спустя десять лет, Ларр, уважаемый рыбак, принес израненного Михаила домой. На Михаиле не осталось места, куда бы не попала плеть легионера. Спина была изодрана в клочья, мясо вздыбилось неопрятными кустиками, местами оголив кости. Трясущийся Ларр смутно объяснил, из-за чего конфликт. Причина не важна, когда один — римлянин, другой иудей.

Плачь Сары до сих пор режет воспоминания, напоминая о том злосчастном дне. Именно тогда Иосиф потерял мечту о бойком в деле преемнике, что станет примером для всех благочестивых иудеев.

Михаила выжил, ежеминутно выхаживаемый Сарой. За три месяца, что сын лежал недвижимый на ложе, жена поседела до последнего волоса, несмотря на свой молодой возраст. Сын поднялся с кровати, но то было уже не человеческий дитя. То стал звереныш, разум которого терзает мысль о крови.

Банда Михаила, объединившая с десяток отчаянных голов, устроила партизанскую войну римлянам. Сыну тогда едва исполнилось двадцать лет… Но даже отпетый головорез Барух подчиняется ему, как ягненок. Сила зверя преклонилась перед волей человека, ставшего зверем.

— Отец, прошу, не мешай. Все идет так, как задумано и… так надо. — Сказал Михаила отцу, который в нерешительности топчется на пороге дома.

Старик нервно поправил на платье невидимую складку и робко сказал:

— Михаил, мальчик мой, так надо кому?

— Народу иудейскому! — Сверкнув глазами, ответил Михаила. Сделал попытку выйти из дома, но отец отчаянно загородил проход. Раненая нога заныла, юноша согнулся в коленях. Боль исказила красивое некогда лицо.

Престарелый отец снял со спины сына мешок с провизией, усадил на скамью возле входа. После длительной переглядки глаза в глаза, он сказал:

— Иудеи страдают, но мы живы. В твоих глазах такое страдание, будто нечто, за что ты борешься, умирает.

— Отец. Я изранен и устал. А боль разве приятна?

Отец склонил голову. Седина закрыла его лицо, изрытое морщинами. Глубокие глаза скрылись под тяжелыми веками.

— Сын, ты борешься не за наш народ, даже не за Бога. Из Торы ты выбрал только те предписания, что развязали тебе руки «во имя веры». Передо мной можешь не распинаться, но скажи себе безо лжи, во имя чего ты борешься! Вспомни Салима!

Михаил отстранился.

— Зачем, отец? Думаешь, я бьюсь за него, потому что поклялся отомстить одиннадцать лет назад? Вряд ли. За его смерть римляне сполна пролили крови… Теперь настал черед мстить за рабство иудейское. Разве не заслуживает это восхваления?

Старик глубоко вздохнул, еще одна морщинка прорезалась на щеке. Он сказал:

-Тебя, не остановить, я понимаю. Но прошу, пусть это будет последняя моя воля. Почувствуй сердцем, то, во имя чего стоит бороться. Перед чем меркнет и Тора и Заповеди.

Юноша вскочил со скамьи, бросил уничтожающий взгляд на горбатую фигуру:

-Как… смеешь?! — Он задыхается от распирающего гнева на отца, сказавшего хулу. — Законы священны и всякий, кто их нарушает, враг всего рода Иудеи! Ты совсем выжил из ума!

-Нет! — Отец по-юношески вскочил, распрямился во весь рост. — Ты слишком мал, чтобы разбираться в вещах, неподвластных даже Богу. Взгляни на мои седины. Послушай меня! Книги… их пишут люди, — отец развел раками, — веру делают тоже, как ни странно, люди. Бог един, но люди — разные! Каждый со своими страстями и пороками. Прежде чем следовать их писаниям, послушай сердце, что кричит: «остановись, хватит крови»!

Михаил застыл с мешком в ладонях. Первой мыслью было кинуть еду под ноги, в пыль. Но в пещере друзья, им нужно подкрепиться перед заключительной частью трагедии.

— Сумасшедший… — прошептал он. — Сумасшедший!

— Может быть. Михаил, возможно, мы видимся в последний раз. Как отеческое наставление, знай: посредником между богом и человеком не могут служить никакие законы. И будь я не иудей, если это ложь! Пойми, ради чего действительно ты ведешь войну и подумай, стоит ли оно того?

Михаил захлопнул уши скалами непонимания. Что-то крикнув, он соскочил с порога отеческого дома, помчался узкими улочками. Дорога послушно легла под ноги, он бежал тайными путями, пока не показались скалы. Каменистая порода услужливо предоставили уступы для карабканья к пещере с друзьями и пленницей. Но туда Михаила не пошел, остановившись на полпути.

Слова, брошенные на прощанье отцу, остались позади. Ответ отца, кинутый вслед убегающему, впечатался настолько глубоко в мозг, что достать его из глубин сознания сразу было бы равносильно смерти. Потому Михаил лег на голый камень, подставив лицо палящему солнцу. Широко распахнутые глаза видят лишь одно: необходимо закончить до конца. А там будь что будет.

Глава 6

Низкое строение, несмотря на прилепленные к нему со всех сторон хибары, выглядит настолько отчужденно от реальности, что отторгает своим видом. Глядя на это здание, действительно понимаешь значение слова «приземленный». Вместе с этим становится непонятно, как в непутевом, но упорядоченном в унылом однообразии мире может существовать такое. Непривычные глазу очертания стен заставляют путника, волей нелепости забредшего в весьма неблагополучный район Назарета, ускорить шаг от дрожи в коленях. Такое ускорение зачастую бывает навстречу неприятностям, поджидающей как раз за следующим углом.

Михаил последний раз попытался вернуть свои мысли в голову. Перед открытой и скошенной временем дверью, он машинально замедлил шаг. Все знают: пришел к Самсону за советом — строго соблюдай два правила, установленные его древней, как время, клюкой. Первое гласит: дураков на свете хватает, а Самсон один, потому излагай все ясно и прямо. Второе правило о том, что если уж Самсон начал говорить, выслушивай его до конца. Третье правило негласно идет на уровне подсознания: чтобы действительно услышать старика, надо отказаться от многих предубеждений и личных мыслей.

В последний миг перед входом Михаил замер. В мыслях столкнулись два зверя, одинаково рассчитывающие на исход боя каждый в свою пользу. Надо ли заходить и советоваться? Ведь все решено! Но в то же время предатель — отец перевернул мировоззрение с ног на голову.

Помотав головой и выругавшись, Михаил вошел.

— Пришедшие римляне в очередной раз удивились тому, как старик до сих пор не разлагается с перерезанным горлом на своей единственной скамье. Более того, он здравствует в свои восемь с лишком десятков, он всегда рад приходу гостей, в том числе и легионеров.

— Я думал начать разговор с другого. — Признался Михаил.

— Судя по твоему виду, ты вообще не думал. Ты умеешь только мечом махать, да стравливать иудеев в римлянами.

Старик, изменяя традиции сидячего положения, лежит на скамье. Она же обеденный стол и ложе. Ест он, как вспомнилось Михаилу, на земле, подобрав ноги под себя на турецкий манер.

— Вижу, ты понял что происходит. А это что?

Михаил показал на потолок хибары, где висит отполированный медный щит. В щите, как в зеркале отражается лежащий Самсон, разве что седые, с залысинами волосы, не серебряного, а золотого цвета. Но они так же искусно обрамляют изрезанное и иссушенное встречными ветрами лицо.

Голос Самсона проскрипел:

— Подарок. Дай мне минуту помыслить, и мы продолжим разговор.

Помявшись на пороге, Михаил в десятый раз оглядел комнату. В ней с трудом поместится еще одна скамья, разве что будет длиной с палец, а шириной с ноготь. Не в силах стоять и молчать, Михаил сказал нетерпеливо:

— Самсон, прости, что отрываю от беседы с самим собой…

Что сказать дальше Михаил не придумал. Исходя из прошлого опыта, старик должен спросить сам, что привело его сюда. Но почему, черт возьми, Самсон молчит и разглядывает свое отражение?! Вместо того чтобы помочь решить крайне важную проблему.

— Самсон! — Крикнул Михаил. — Очнись!

Он поборол желание подойти и тряхнуть старика за плечо, но взгляд наткнулся на крючковатый посох рядом с кроватью. Всплыли картины, когда Самсон этим самым посохом, да по дури, по дури. А дурь известно в каком месте.

Старик моргнул. Михаил едва не прыгнул от ликования, но старик молчит и недвижим. Спустя долгие секунды Самсон моргнул еще раз. Взгляд стал осмысленным, и после глубокого вздоха раздался тусклый от грусти голос:

-Помнишь, первый приход римлян в мой дом? — Самсон так же глядит в пустоту, словно общаясь с самим собой. В то же время чувствуешь, как его слова проникают в душу. — Я много о нем рассказывал и вспоминал. В тот жаркий день в мою скромную обитель ворвались ледяные вихри смерти. Обнаженные и заточенные до лазурного блеска лезвия с жутким свистом вспарывали воздух в сантиметрах от шеи, а один римлянин, маленький и очень злобный, наотмашь рубанул передо мной, царапнув нос…

К чему я? Михаил, видишь ли, римляне очень коварны. Воюя в диких странах, они многому научились в области пыток.

Телесные наказания — ничто. Я был готов к ним, тело стоически перенесло боль.… Дважды я встречался взглядами со смертью, дважды лавры победителя вручали мне. Но римляне коварны… они отпустили меня. Во время очередных проделок тебе подобных бунтарей, закованные в латы легионеры наведывались в мою жалкую лачугу, Словно проверяли, каково старику, который не может защитить себя мечом, живется на дикой улице.

Каждый раз я выходил победителем. Сытый и с усталым отеческим взором я встречал их, вел умные беседы о нынешних разбойниках, негодяях и предателях новой родины. Имя которой Римская империя.

— Самсон, я пришел за советом. — Перебил его Михаил

— Послушай еще немного. Вижу, ты нервничаешь и хочешь скорейшего решения своей проблемы. Но перед этим, увидь мою проблему. Она перед тобой.

— Смерть, — продолжил после глубокого молчания Самсон, — она стала для меня чем-то личным. Как милый друг, что наведывается к престарелому собрату в образе легионеров. Я был рад их приходу. Я ликовал, когда римляне жаждали увидеть сломленного вечными допросами старика, а видели молодой дух в почтенном теле.

Неделю назад солдаты подвесили над моим ложем вот это зеркало. Начальник сказал, что это для меня, как для истинного мыслителя. Якобы я буду всматриваться в свои седины как в вечность и зреть там многое… Частенько их философы так и делают. Всматриваются в себя, побочным эффектом познавая окружающий мир.

Я поверил, а хитрецы показали острые зубки. Я оказался пойманным на столь продуманный и завуалированный крючок, что только сейчас осознал весь ужас ситуации.

Молодой мой дух наконец-то увидел и почувствовал, в каком теле он живет. Я всмотрелся в свое дряхлое тело и увидел за спиной смерть. Не насильственную, нет. Старческую. Они дали мне понять, что… скоро я умру. Я старик. Я ничто.

Михаил, друг мой. Борись. Римляне воюют со всем миром, уничтожая все на пути. Они убили меня. Духовно я поражен настолько, что самому искусному лекарю в мире не вылечить мой пустой прах.

Бей их, всех до единого. Такая нация не должна существовать на свете. Римляне как вид должны очистить мир своей смертью.

Михаил застыл, пораженный.

— Честно говоря, я только что был у своего отца и пришел к тебе просить совета… Отец сказал много странного, и я запутался…

— Начни восстание в Иудее вот мой совет. Народ кипит, осталось чуть подогреть и будет взрыв! А теперь ступай. Думаю, ты получил ответ на свой вопрос.

Взгляд Самсона пересекся со взглядом Михаила, полетели искры. Оба без слов поняли друг друга. Как и то, что одному надо идти, а другому остаться ждать смерти. Что не даст ни секунды отсрочки.

Юлия слизнула соль с губ. Будь язык длиннее, не такой миниатюрный и слегка приплюснутый, она попыталась бы облизать щеки, на которых остались белесые следы слез. Ужасно щиплет. Слезы как кислота разъедают изрядно покрасневшую кожу. Соль проникают все глубже в ткань, стремясь добраться до сердца и сжечь его в бестолковый кусок угля.

Новая порция жемчужин прорвала плотину век, хлынув обжигающей лавиной вниз. Пара мощных всхлипов как взрывы сотрясли хрупкое тело девушки. Крупная дрожь еще с минуту волнами гуляла по телу, тряся плечи так, что даже самые жестокосердные люди взялись бы их обнять. Прислонить к груди, сказать пару добрых слов. Все хорошо, образуется, забудется…

Но кругом враги. Особенно опасен тот огромный, со шрамами. Такой может вола взять за рога да ударить об землю до смерти. Бедное животное так и не поймет, что за неведомая сила его убила. Другой словно высушенный финик, такой же вытянутый и жилистый. И Михаил…

Громила маячит по пещере как заведенный, бросая свирепые взгляды в сторону пленницы. От неутоленной злобы едва пена не капает из уголков рта. Второй лежит в повязках, изредка постанывая. Здорово его Тулон. Военачальник отцовского гарнизона сущий демон. Если бы она в ту страшную, темную и сырую от крови минуту промолчала…

Пленница дрогнула от мысли, что Тулон мог отсечь Михаилу голову. Что бы она сейчас делала? Я бы плакала, ответила сама себе Юлия.. Рвала бы на себе волосы, раздирала в клочья простыни и подушки, одежду…

Но он все равно был бы мертв. Михаил никогда больше бы не взглянул на нее так, как она любит. Мягко, словно осматриваешь крашеную в алые полутона комнату. Тепло, будто сидишь возле очага, накрывшись пледом. С тихой жалостью, устало поблескивая глазами от осознания, что вряд ли будут долго вместе.… И с любовью, потому что вместе в эту чудесную минуту.

Юлия источилась от потрясения и не в силах смотреть на что либо другое, кроме как на свою израненную душу. Которую вырвали из тела, приковали на большой дороге и пустили по ней легионы солдат. Сандалии вначале бьют ревностно, мощно, насмерть. Порядком удовлетворившись, как пустынный зверь кровью жертвы, палачи брезгливо обходят полуубитую, как прокаженную. Минутная передышка дает жалкие секунды на выравнивание дыхания, затем строй вновь смыкается. Солдатские ноги втаптывают ее в кирпичи, будто бешеную псину. Бьют за преданность, за щенячий восторг перед мужеством и силой хозяина, убивают за… любовь.

Слезы вновь ринулись на подбородок по только-только высохшим щекам. Она обхватила голову руками, слезы протискиваются между пальцев и льются вниз на колени, с них — на становящийся все холоднее камень. Если б слезы не высыхали, пещера быстро превратилась бы во внутрискальный водоемом с соленой и жгучей водой.

Любовь! — восклицает про себя Юлия. Рыдания сотрясают девушку так, что даже Барух перестал коситься на нее и отвернулся перевязывать раны Ларра. — Как мог человек нарушить клятву, данную богам? Пусть своему одному Богу, но клятву великой любви?! Неужели иудеи с римлянами враги настолько, что ради победы готовы предать святейшее, что вообще есть у людей? Если так, то почему? Зачем в ответ на любовь показывать сочащий ядом клык?

Потому что я враг, ответила сама себе Юлия. Она так и не сумела возбудить в себе и каплю ярости к Михаилу. Самые яростные нападки относительно жуткого предательства любимого, переходят в его оправдание. Зачем она не слушалась и спорила с отцом, когда тот гремел на всю виллу о необходимом уничтожении всех иудеев. Зачем она ужасалась отцу, когда он призывал гнев богов на голову Императора за то, что тот медлит с приказом вырезать «черный» народ до последнего ребенка.

Я все это делала, чтобы оказаться здесь, шепчет губами Юлия. Обесчещенная, с кровоточащей душой. Чтобы сгинуть в каменном мешке предательской пещеры.

Легкая усмешка приведением скользнула по ее губам: смерть кажется настолько глупой и нелепой, что даже притягивает. Смерть кажется стоном, что вот-вот вырвется из груди вместе с душой. Но сил хватает только на молчаливое разглядывание песчинки под ногой, внутренне созерцая свое горе. Юлия часто вздрагивает от топота тысяч ног, шагающих в походном ритме. Но оскаленные лица тут же тают в дыме миража. Сознание снова погружается в слепое уныние и беспросветное отчаяние.

Громкий стон Ларра пробудил Юлию, словно над ухом прокричала подстреленная птица. Только сейчас Юлия заметила, что солнце, слабым потоком проникающее в пещеру, стало огненно-рыжим. Углы пещеры расплылись в темноте, создав иллюзию огромного пространства.

Мысль о том, что в полночь придет Михаил, взбудоражила оледеневшую кровь. Искорки огня возобновили работу сердца. Зачем мне жить эти часы заката, если его рядом нет, подумала Юлия. В сгущающейся тьме видно, как поникло ее лицо при этой мысли, а выражение глаз перешло границы грусти и отчаяния.

Но огонь продолжает дикую скачку, согревая тело. Юлия внезапно осознала, как холоден камень, на котором сидит. Ноги и бедра словно вмерзли в глыбу льда. Странно оглядев руки, сплошь в синих пятнах, пленница обвела взглядом пещеру. Словно призрак из другого мира, Юлия встала, но тут же согнулась в слабеющих коленях. По телу стеганула суровая боль. Девушка смиренно вернулась в прежнее положение и замерла.

Ларр бредит. Едва разомкнув распухшие веки, бормочет утробным голосом. Губы едва разлепляются, пропуская меж собой несвязные слова:

— Ангелы, бей… те демонов. Гадов… бейте! — на восклицательной ноте Ларр дернул плечами. Грудью он подался вперед, словно захотел встать. Но тут же рухнул наземь, забормотав. — Демоны, бегите прочь, места… душе… нет. Ангелы, со всех крыл летите. Где упадет перо, да раскинется озеро… облетите все земли, изгоняя демонов, молю вас. Да покроется земля колодцами…

Слабо понимая, что делает, Юлия поднялась к больному. Неверный шаг вперед, потеря равновесия и два шагами назад. Ноги связаны, но пленница с поражающим упорством идет к изголовью Ларра. Барух покосился на нее как на пустое место и продолжил протирать мокрой тряпкой лоб друга.

Ладони Юлии процеживают сквозь пальцы воздух в поисках опоры. Не найдя ничего плотнее воздуха, Юлия рухнула на колени у изголовья Ларра как подкошенная. Тупая боль в коленях отразилась едкой усмешкой на губах. Теперь уже все равно…

Барух слегка отодвинулся. Скорее на инстинктах, воспитанных человеком с седых времен: не можешь избавиться от врага, так отгородись. Наблюдая над склоненной к лицу друга девушкой, Барух первый раз в жизни перестал протестовать против римлянина, делающего свои дела. Только пальцы сцепились в кулак, когда волосы Юлии водопадом рухнули с ее хрупких плеч на полуживое лицо соратника. Барух отодвинулся, поежившись от холодка по спине. Гигант пасмурно наблюдает за действиями пленницы. На лице отражена готовность в любой момент сшибить пленницу могучим ударом, если возникнет опасность для Ларра.

Собравшись с духом, Юлия сказала:

— Услышь меня, — шепчут губы девушки. — Скажи, что ты видишь?

Тихий бред Ларра прервался. Воодушевленная успехом, девушка прошептала убеждающе:

— Скажи мне. Скажи…

Веки Ларра расширились, едва не выпуская глаза из орбит. Сквозь глухую стену Ларр произнес:

— Демоны захватили все земли. Ангелы кружат над ними, осыпая благодатными перьями как манной небесной, но впустую. Демоны не слушаются… пытаются противостоять…

Ларр болезненно сморщился и смолк. Кадык его дернулся натужно, словно юноша проглотил камень.

— Кто такие ангелы? — Безотчетно водя волосами по лицу раненого, спросила Юлия.

Минутное молчание заполнило пещеру. Сдвинься сейчас песчинка с места, эхо бы разорвало барабанные перепонки. Девушка снова открыла рот, обнажив белые, как одежды сенаторов, зубки, но Ларр прервал ее. Из его груди вырвался хрип, раздался слабеющий голос:

— Ангелы — посланцы Божии на землю. Лучшее, что доступно человеческой душе есть ангел. А демоны, — опередил следующий вопрос Юлии Ларр, — наши ужасы… Самые страшные стороны души, все они от… Люцифера. Он породил демонов, отрекшись от Бога…

Больной смолк, из груди вырывается свистящее дыхание. Ларр борется как настоящий воин, хоть и рыбак. Одним словом — иудей.

Морщинки поднялись холмиками на лбу Юлии. Она спросила:

— Как уживаются ангелы и демоны? Разве не должны одни перебить других? Тогда, — рассудила она, — они останутся одни.

Около десяти минут проплелись улиткой в беззвучии. Диск солнца совершенно скрылся, уступая место звездам и луне. Темнота залила беззвучие камня.

Внезапно дикий рык раскатился громом по пещере. Барух рванулся с места, мощным движением откинул Юлию в сторону. Легкая, словно простыня на сильном ветру, она отлетела на пару метров и стукнулась спиной и затылком о камни. Локти пленницы дали о себе знать болью. Машинально коснувшись одного из них пальцами, девушка ощутила что-то липкое. Кровь.

Барух скрыл друга спиной. Взревев со страшной силой, способной обрушить потолок пещеры, гигант схватил попавшийся под ладонь камень, метнул в пленницу.

— Сволочь! — завопил он. — Что наделала?!

Раздался глухой стук. Камень, оказавшийся, к счастью, куском ссохшейся глины, разбился напополам о живот Юлии. От внезапной боли у девушки мир вспыхнул тысячью огней. После головокружительного танца, они погасли до густейшей тьмы. Глотая воздух, Юлия согнулась в поясе, лбом уткнувшись в пол.

— Ларр, друг, — заговорил Барух, игнорируя прерывистое дыхание девушки за спиной. — Терпи. Ты настоящий мужчина! Настоящий иудей, а нам не пристало вот так умирать, уже вырвавшись из поганых римских лап.

Рука Ларра, провожаемая взглядом друга, поднялась. Пощупав воздух, она закинулась на шею Баруха, слабо потянула к себе.

Гигант с готовностью наклонился. Видя, что друг силится что-то сказать, поднес ухо вплотную к его губам.

— Что? Как ты? — С жаром выпалил Барух.

Губы Ларра беззвучно шевелятся. Наконец Барух смог вычленить слова из потока слабых звуков:

— Я… живу… где Михаил?

Будь лицо Баруха светильником, сейчас бы вся пещера осветилась ярчайшим светом его надежды. Он сказал бодро:

— Отправился к отцу, как и планировали. Опасно, но его не остановить. Скоро уже придет, держись! Принесет воды, перевязочных материалов и еду. Тебе надо подкрепиться! — Барух осторожно похлопал друга по плечу.

— Что… с Юлией? — спросил Ларр.

— Жива. — Сухо ответил Барух, скрестив брови на переносице. — Но ей недолго осталось, сам знаешь.

Глаза Ларра расширились. Зрачки в темноте стали глубже колодезного ока.

— Я видел свет… он снизошел в пещеру. Немного подавшись вперед, я мог бы лицо окунуть в ярчайший поток… Свет спросил про ангелов, демонов, затем проник мою голову. Свет наполнил меня, Барух. И я увидел мир его глазами и это было прекраснейшее из виденного мной. Друг, что с тобой?

Ларр, сделав брови домиком, посмотрел на друга. Тот уставился в темноту сзади, сжимая кулаки.

— Выслушай меня. — Ларр слегка сжал затылок друга, пытаясь повернуть его лицо к себе. — Пожалуйста.

— Да, Ларр. — Через силу отведя взгляд от согнутой пополам Юлии, сказал Барух. — Слушаю.

— Демоны. — Смутно начал раненый. — Они в нас, вселились в каждого вместе с грехопадением Люцифера. Вспомни, о чем мы думали. Когда планировали похищение и копали туннель?

Мы предполагаем, что иудеи, в ответ на последующую со стороны наместника жестокость поднимут восстание. — Ответил Ларр за друга. — Сейчас горит не меньше трети Назарета, уверен.

Иудеи привыкли гибнуть во благо народа и Книги. Но сейчас мы не правы! Барух, мы схватили ангела… Мы убиваем его! Это не героизм.

— Что ты несешь?! — лицо гиганта страшно исказилось. Глаза светятся в темноте, как горящие угли. — Она римлянка!

— Знаю. — Спокойно ответил Ларр. — Она просто не знает, кто она такая. Демоны существуют в каждом, но в римлянах их больше. Но никто не говорит, что в римлянах могут жить и победившие в борьбе за душу человеческую ангелы. Мы губим чистейший свет, гореть нам в огне…

— Заткнись! — Барух одним движением освободился от руки друга. Выпрямился, как натянутая пружина, под самый потолок. — Она — римлянка! Только за это с нее надо содрать кожу, а потроха скормить свиньям!

— Михаил поймет меня, ведь он сомневается. — Сказал Ларр в пустоту над собой. — Свет, открывшийся мне, не должен раствориться в темноте. Спасем наши души от окончательного падения во тьму. Барух?

Ларр через силу узнал друга. С кем вместе прошли столько боев плечо о плечо, кого готов был защитить голой рукой от падающего меча.

Искаженный в лице, Барух стоит, вытянувшись как ввысь, так и в плечах. Будто он на смотре войска перед генералом. Глаза мечут молнии, способные воспламенить камень, челюсть привычно выдвинута вперед, готовая принять удар.

— Нет… только не ты… — сквозь зубы проскрежетал он. — Скажи что бредишь, скажи!

— Истина режет по живому, понимаю…— начал успокаивающим тоном Ларр, но друг перебил его:

— К черту истины! Я не предам народ взамен на свое лишь спасение! Иудеи вольны поступать. как сказано в Книге, а там сказано…

— Книга молчит. В ней сказано лишь то, что можем понять. Открывшееся же мне странно до мурашек по спине, ужасно и… правдиво.

— Молчи! — Барух озверел. Воздух вокруг него вот-вот вспыхнет. Кажется, будто его кожа накалилась докрасна. — Ты не смеешь предать родину! Если Михаил сомневается, надо сделать так, чтобы он встал вновь на верный путь. Ты готов пожертвовать ради этого своим спасением от мук адовых?

Ларр сказал обреченно:

— Готов. Барух, пойми…

-Не-ет, пойми сам! Они гои, а это хуже, чем никто.

— Прекрати, ради бога. — Взмолился Ларр. Громогласный звук раскалывает голову на сотни частей, каждая клеточка мозга вопит от боли. — Успокойся!

Игнорируя просьбу друга, Барух как маньяк продолжает сотрясать голосом стены:

— Мы убьем Юлию у него на глазах. Пусть видит гнев иудейский! В ответ на это войска войдут в город… гнев породит ярость, круг замкнется. Наконец, вся Иудея будет охвачена гневом! Римлянам придется либо отступить, либо вырезать всех, кто подымет оружие. А за палку схватятся даже мальчишки. Либо мы, либо они, третьего не дано! Умереть за Книгу не стыдно, а отступиться от Цели ради своего якобы спасения… Прости, Ларр.

С выражением брезгливости Барух склонился над другом. Крепкие пальцы обхватили слабо сопротивляющуюся шею, под ними хрустнуло. Дико раскрытые глаза Ларра, не веря в происходящее, осматривают в последний раз пещеру, Баруха, свое дергающееся тело…

Юлия забилась в угол. Покончив с предателем, зверь предстал перед ней. Зверь без сознания, движимый мыслью разрушения. Демон во плоти, он твердыми шагами приблизился к жертве.

Выставленные руки в защитном жесте Барух проигнорировал, как и сопротивление ночного платья на девушке. Ослепленный кровью Ларра перед глазами, Барух рывком за кисть поднял Юлию, прижал к себе. Размашистыми движениями содрал остатки одежды на ней, затем кинул жертву на камень под собой. Надо освободить руки для снятия штанов…

Юлия на грани обморока попыталась отползти. Но сзади стена, холодная и твердая, как хватка этого зверя. Боль пронзила тело девушки. Горячее дыхание ударило ей в лоб. На остатках сил Юлия ударила рукой по чудовищу, но лишь отбила себе кисть. Ощущение, что била по гранитной глыбе.

Боль усилилась, зверь зарычал. В темноте зазвенела пощечина. Зверь на миг ослабил хватку, сжав предварительно так, что проткнул пальцами ребра насквозь, достав легкие. В низу живота Юлии бушует пламя, раздирая внутренности, парализуя волю. Ноги подкосились сами собой, хлынули слезы.

Спина девушки ударилась о твердое. Сверху навалился он, терзающий мучитель. Тело девушки забилось в лихорадке, ноги свела судорога. Зверь захрипел, внутренними мышцами Юлия с ужасом почувствовала его семя.

В это же время раздался крик. Лязг металла огласил пещеру, вперемежку с рычанием зверя, лязг охватил сознание девушки в плотный кокон, сжимая сильнее, чем грубые пальцы Баруха. Крик, безумный и яростный, снова пронесся над головой. Но прозвучал он уже далеко, где-то там, за горами и рассветами.

На грудь Юлии хлынуло что-то горячее и липкое, а Барух захрипел и завалился на бок. Воздух в пещере остановился. Тихо полился в голову Юлии плач, местами переходящий в рев. Зверь свалился с ее измученного тела, дав ненужную свободу дышать. Плачь… Совсем ребенок, слабо усмехнулась Юлия, угасая стремительней, чем свеча без воздуха. Ее пламя, бросив искру, потухло. Последнее, что увидела искра — лицо любимого. Зачем оно такое грустное?

Белая простыня накрывает огромный камень, лежащий в правом краю пещеры. Камень изогнут, вытянут по краям, словно застывшая змея. Углы топорщатся, будто чьи-то руки, жаждущие ухватить севшего на себя. Схватить смертельной, ледяной хваткой, на которую только способны воскресшие трупы.

В противоположном углу сидит девушка. Любой ее увидевший определит ее возраст минимум как сорокалетний. И тут же брезгливо отвернется, борясь с желанием сплюнуть едкую слюну.

Некогда переливающиеся оттенками утреннего солнца, волосы Юлии походят на плеть из конского хвоста. Огромный паук из волос сидит у нее на голове, раскидав по сторонам бесчисленные ноги.

— Что будет? — На автомате спросила Юлия, глядя в затылок любимого. Страх за него пересилил ужасные боли, безумными толпами гуляющие по телу.

Молчание сорвалось невидимой птицей с губ Михаила. Какие молитвы надо читать умершим столь диким образом?

Михаил смотрит на простыню, ставшую погребальным саваном для огромной части его души. С Ларром и Барухом ушло в темноту небес что-то, что дергало в нем ниточки жизни.

Взамен вырезанного куска сердца стремительно нарастает гнев. Ароматом свежей крови разносится он по телу. Переполняя, капает с кончиков каждого волоска.

— Юлия, что говорят римляне, когда им в глаза смотрит смерть? — Стальным голосом сказал Михаил, по — прежнему смотря на нее затылком.

— Смерть… — потянула Юлия вслух произносимое тысячи раз про себя слово. — Что с ней общаться?

Михаила кивнул.

— Согласен. Потому и спросил, к кому вы обращаетесь, когда черный балахон навис над лицом.

Секунда тишины.

— Римляне обращаются к покровительствующим богам. Кто-то к императору… Зачем тебе знать нас, римлян? — отрешенно спросила девушка.

— Молись своим богам. Жить осталось столько, сколько понадобится мне на молитву. О погибших от твоей руки.

Юлия приподняла брови.

— Моей?

Волна ненависти прошла по позвонкам Михаила. Так же ровно, как мясник нарезает куски, юноша сказал:

— Пока Барух спал, ты задушила лежащего без сознания Ларра. Очнувшись и увидев это, Барух не совладал с приступом гнева. Ты убила обоих! — не сдержавшись, выкрикнул Михаила сквозь сцепленные до боли зубы.

— Убила… — прошептала себе под нос Юлия. Сознание ее перевернулось и поплыло тугой жидкостью. — Прости, любимый. Но они того заслужили. Барух, вместо того чтобы стеречь жертву, завалился мертвецким сном, а Ларр так и вытягивал шею сквозь грезы. У меня не было выбора.

Странное и жгучее чувство охватило девушку. Мысли о происшедшем зигзагами укладываются в голове: «он никогда не узнает правду о случившемся. Пусть навсегда останется светлый образ мученически погибших друзей. А я… какое бы предательство ни совершил, он из-за меня он убил лучшего друга. На такое способен только истинно любящий, но боги дали нам страшную участь…»

Ладонями Юлия мнет платье, кинутое ей под ноги. Платье его матери… интересно, Мария знает о делах своего сына? Да неважно. Сейчас лишь они вдвоем, никого больше. До конца.

Не в силах смотреть на глухую спину Михаила, девушка подняла на ощупь два куска глины, расколотые Барухом об ее живот. В темноте не видно что около пупка вздулся огромный синяк, особо выдающийся среди множества мелких.

Юлия поставила кусочки перед собой, каждый размером с ладонь. Не удовлетворившись этим, она прислонилась спиной к стене. Камень источает прохладу ночи, отрезвляя разум. Насколько хватило сил, Юлия сжала глину пальцами, а кисти разместила на коленях.

— Ты, — посмотрела она на кусок в левой ладони, — будешь демоном. А ты ангелом. — Сказала она, слегка приподняв правый кусок. — Вы сражаетесь в любимом мне человеке. Пожалуйста, скажите, кто из вас победил.

Изначально, был ты, демон. Так сказал Ларр: вы обитаете в каждом с рождения. Ангелы, конечно, тоже обживают душу человека, но демоны более приземленные и потому занимаете господствующие высоты быстрее. Пока ангелы спустятся с небес…

Демон, именно ты руководил Михаилом, когда он планировали мое похищение. Я вижу, как загорелись огоньки самодовольства в твоих глазах. Но ладно. Ты толкнул своего хозяина к весьма изощренному плану. Преклоняюсь перед твоим гением и смелостью напополам с безумством. Такие, как ты, кроят карту мира.

Взвесив божественное обаяние, красоту и обходительность Михаила с моим молодым горячим возрастом ты дал Михаилу мысль. Влюбить в себя и выманить из виллы крупнейшую драгоценность в казне отца. — Юлия удивилась потекшей мысли. Она дрогнула, испуганная своим голосом и тишиной, в которой звуки разносятся легче мыслей. Михаил услышит. Если уже не слушает, молча вбирая каждое слово.

— Я действительно влюбилась, как юная весталка в свой очаг. План пошел как никуда лучше: ради тайных свиданий я выдала секреты тайных ходов, открытых мне отцом. Он надеялся, что во время осады я смогу уйти от беды, пока легионеры бьются с наступающими. Вместо этого я слепо привела за руку беду.

Демон, чтобы нанести еще большее оскорбление отцу, ты не просто увел меня. Ты украл меня с шумом, чтобы каждый римлянин в войске отца ожесточился на иудеев. С какой жестокостью они сейчас рыщут по всему Назарету!

Но в то время, пока демон осуществляет поистине гениальный план, ты, ангел, — Юлия перевела взгляд на правый кусок глины, олицетворяющий ангела, — плавно спустился с небес.

Незаметно для демона вошел в душу Михаила, ненавязчиво твой свет завладел его разумом. Небесный свет твоих крыл я видела в глазах любимого, когда он шептал на ухо «люблю…». Сияние светлейшего из солнц озаряло нас в сладкие минуты пребывания вместе, возвышая в темноте тайных ходов надо всем миром.

Твоя беда, демон, что ты не в состоянии видеть свет. Ангел потому сильнее тебя, что ты не видишь, чем тебя бьют. Оружие противника надо постоянно держать в поле зрения, но ты слишком увлечен своей персоной.

Беда ангела в том, что постоянно сомневается в своей правоте. Вместо того, чтобы как боевой конь идти, ломая грудью копья врага как соломинки, ты сомневаешься в каждом своем шаге. Потому так долго спускаешься с небес в душу, где уже правит демон. А выбивать зло из души куда тяжелее, чем не пустить его туда, перекрыв все подходы светящимися любовью воротами. Через которые могут пройти лишь самые добрые мысли и желания.

Михаил и сейчас не понимает, что творится. Демон, пользуясь долготой нахождения в душе моего любимого, все-таки сподвиг завершить свой план. Меня похитили, попутно убив Тулона, которому отец доверял как никому. Но, прошу, демон. Можешь уже отпустить душу Михаила. Ты проиграл, он сомневается в поступках и каждом шаге. Совсем как ангел, что крепнет в нем с каждой минутой.

Демон, ты не принес хозяину ничего хорошего. Из-за тебя он пролил столько крови, потерял лучших друзей и… и… — Юлия запнулась. Слезы брызнули из глаз.

— Ангел, — давясь слезами, продолжила Юлия. Смахивая их тыльной стороной ладони с зажатым в ней «демоном», девушка неотрывно смотрит на «ангела». — Возьми себя в руки! Заори во все горло о том, чего хочешь. Стань действительно помощником, а не просто светоносцем! В твоем сиянии приятно греться, так зачем ты вновь отдаешь правление душой в лапы демона?

Юлия, сотрясаемая рыданиями, смахивает водопады слез на камень, промокший будто насквозь. Ладони ее понеслись навстречу друг другу, как кинутые из пращи камни.

Куски глины, глухим стуком раздробив тишину пещеры, разлетелись на мельчайшую крошку. Пыль тут же втянулась в легкие девушки, она закашлялась до хрипа.

Прокашлявшись, Юлия замерла в ожидании. Затаив дыхание, осторожно раскрыла обе ладони так, чтобы мелкая крошка профильтровалась сквозь раздвинутые пальцы. Увеличивая расстояние между пальцами, девушка словно старатель цедит песок в надежде уловить золотой проблеск.

Очень скоро в ладонях осталось по одному камушку. Юлия разжала пальцы полностью, поднесла глиняные комочки до переносицы, едва не касаясь ими слипшихся ресниц.

В темноте пещеры хватило даже слабого света звезд, чтобы увидеть, как просияло лицо Юлии. Словно цветок в пустыне, что расцветает при обильном дожде, девушка улыбнулась. Спекшиеся губы треснули, пустив свежую кровь.

Машинально слизав кровь, Юлия выкинула комочек из левой ладони. При столкновении от него осталось угловатое подобие размером со сливу. В то время как в правой ладони Юлия с обожанием рассматривает остаток «ангела» размером больше финика.

Зрение девушки исказилось. Вместо безобразного куска сухой глины, покрытой пылью, она видит миниатюрное крылышко. Едва шевеля губами от усталости и внезапного облегчения, Юлия прошептала, поднеся крылышко настолько близко к лицу, что обдала горячим дыханием:

— Ангелочек… спасибо. Всем сердцем я верила в твою победу. Но не смею тебя задерживать. Как сказал Ларр, это будет похищением уже с моей стороны. Лети в его душу! — вскликнула она, бережно подкинув камешек в направлении Михаила.

«Крылышко» попало прямо в темечко юноше. Стрелы прозрения истыкали сознание, две критические мысли в его голове встали одна против другой. Обе мысли равноценны. Обе надо исполнить, хоть приди конец света. Взяв личный обет перед Богом, святую клятву поднять народ к восстанию и вести его к блестящей победе, необходимо… просто нет выбора отступиться. Ради этого погибли Барух с Ларром, нельзя предать на поругание отступлению память о них.

Вторая мысль как никогда остро впилась в самое сердце. Слова ее гремят в мозгу звонче литавр. Самое плохое, что избавиться от нее невозможно. Она реальней этой пещеры и темноты перед глазами.

Резкими от напряжения движениями, Михаила поднялся. Развернувшись, он ровно дошел до Юлии. Перед невидящим взором стоят два трупа, завернутые в простыню и с каждой минутой все больше остывающие.

Ладонь с намеренно жесткими пальцами, метнулась навстречу девушке. От резкого рывка рука задела нож на поясе. Тяжелый металл в предвкушении едва не трясется в ножнах, пытаясь вырваться наружу. В зловещем блеске видится желание порвать плоть, умыться ручьями горячей крови, впитать ее в себя…

Михаил сказал, и слова были как камень:

— Молитва кончилась.

Глава 7

Центральная площадь Назарета облеплена со всех сторон домами, что растут друг из друга как грибы. Дома окружают площадь плотным полукругом, оставляя только один вход. Площадь переполнена возбужденным народом. Пестрая толпа похожа на ощетинившийся жалами улей. Кто-то тычет пальцами, раздаются резкие выкрики. Пара особо отчаянных пытается спасти толпу от полного взрыва.

На крыше самого высокого из домов застыла странная фигура. Длинная доска вставлена в щель крыши. С нее мутно взирает на толпу хрупкая девушка с окровавленным лицом и забитыми глазами. Суровые веревки буквально пришпилили ее к доске как бабочку.

Позади девушки стоит длинноволосый юноша атлетического телосложения. На поясе угрожающе висит кинжал, готовый с радостью впиться в любого, кто посягнет на жизнь хозяина. Юноша напряжен, жилка на шее подрагивает. Ладонь то и дело качается в сторону лезвия. Правая рука поднята в жесте, заставляющим затихнуть и слушать как можно внимательнее. Так, будто идет Страшный Суд.

Успокоить толпу не удается: римляне взяли площадь в стальное кольцо. С крыши видно, как легионеры, стиснув щиты плотнее скальной породы, стоят в ожидании подмоги. Все улочки буквально заполнены сочетанием бронзы с красными оттенками. Лишь в центре, ощетинившись копьями да мечами, держатся насмерть иудеи. Каждый поглядывает на соратника, мысленно прощаясь: вот — вот римские подошвы вотрут их на ладонь в грунт.

Но Кесарь впервые в жизни стоит в замешательстве и медлит с отдачей приказа на штурм. Легионеры вросли в землю, глядят из-под опущенных на брови шлемов. Все в нерешительности: почему нет приказа рванутся вперед, вырезая оборванцев как ягнят?

Один из передних воинов узнал в пленнице на крыше Юлию. Спустя мгновение всех охватывает шепот о том, что в заложниках держат дочь наместника. Злобный скрежет зубов, ярый скрип стискиваемых рукоятей мечей проносится над войском. Каждый боится обернуться, затылком ощущая напряжение из повозки, где Кесарь с военачальниками.

Расклад сил виден каждой из сторон: лишь молчание наместника сдерживает полное истребление иудеев. Желтый песок накалился добела от полуденного зноя. Пот, струями льющийся с бронированных легионеров, испаряется на полпути к земле. Среди всех лишь двое сосредоточены донельзя, словно крадутся мимо спящего льва. Неверный шаг, шелест ступни по песку и зверь проснется, удивленно заметив что обед подан в кровать.

Мысли смешались в голове Михаила. Неожиданное осознание величины момента обрушилось как солнечный удар, лишая чувств. Жар настолько накалил тело, что бросает в морозливую дрожь. Верные люди посланы в ближайшие города, чтобы скорее ветра донести пламя восстания. Началось…

Всхлип Юлии вырвал его из видения с горящими римскими виллами. Взгляд невольно упал на нее, стрелой льда поразив грудь. Как ни верен его путь, вид девушки трясет сознание. Настолько она прекрасна в прошлом, насколько уничтожена физически сейчас. Ощущение, если бы египтяне проснулись поутру и увидели, что все пирамиды валяются грудой камня.

С непонятной злобой проносятся в памяти Михаила моменты тайных свиданий с Юлией, признания, клятвы. Совместные мечтания о побеге из этого страшного мира войны, разрубившей два народа на враждующие лагеря. Рассказы Юлии о далекой стране за морем, где люди живут как птицы, не зная власти и законов.

Страна настолько же мифична, сколь горячи были поцелую, жарки прикосновения и странно чувство свободы. Но — сердце ничто перед разумом и священным долгом. Обет гласит: око за око, зуб за зуб. Либо подчиняйся наказу отцов, либо сдохни как беззубая собака.

Атмосфера увязла, как муха в желе. Михаила, понимая, что надо говорить, громогласно крикнул:

— Иудеи! Внимание!

Несколько человек отстраненно подняли головы. Отчаявшиеся в спасении, готовы слушать что угодно, лишь бы отвлечься мыслью от надвигающейся оголенной стали.

Но тут сквозь ряд легионеров протиснулся приземистый человек. Сила земного притяжения если и сократила его в ногах и позвоночнике, то явно расширила в области плеч, покрытых латами.

Наместник, отделившись от своих солдат, вскинул руку — знак воинам стоять на местах во что бы то ни стало. Шагами властного человека, он медленно преодолел расстояние до противника.

Иудей, прямо на которого неколебимо идет Кесарь, затрясся. Когда на тебя несется скала надо делать две вещи: либо бежать, либо пригибаться. Но окоченевший горожанин лишь крепче стиснул копье во вспотевших ладонях, мечтая умереть быстро.

Кесарь слегка замедлил шаг. Когда копье уткнулось ему в грудь, остановился. Сожрав взглядом иудея, он расстегнул бляху на поясе. Ножны с мечом тяжело стукнулись о землю. Наместник, ответив толпе ровным взглядом, вновь уставился на держащего копье, съев его во второй раз. Сказал:

— Я безоружен. Бей.

Собравшиеся по обе стороны баррикад в один протяжный миг выпустили воздух из легких, подняв небольшой ураган. В царстве жары власть взяло молчание.

— Бей или пусти. Там моя дочь.

Спустя минуту, когда у людей уже кончился стиснутый в груди воздух, копье дрогнуло и опустилось. Если бы кто-нибудь спросил Абрама, почему он не убил наместника, когда судьба висела на острие его копья, тот бы крепко задумался. Затем, ответил бы Абрам после осмысления, что увидел в Кесаре не римлянина, а прежде всего отца и человека, для которого не осталось ни единой ценности, кроме дочери. И ради этой святыни бросившего воинскую доблесть и знамя войны в жгучий песок безысходности.

С высоты дома видно, как вооруженная толпа поглотила Кесаря, держась от него на расстоянии копья. Наместник движется, он все ближе. Откуда-то сбоку выскочила лестница, услужливо примкнув к краю крыши.

Достигнув лестницы, Кесарь потер ладони. Михаила вместе с толпой и солдатами затаил дыхание. Такой поворот событий был равносилен появлению вида деревьев, растущих корнями к небу. Но ключевое слово здесь «был».

Кесарь влез на крышу, поравнялся с Михаилом и Юлией. Дрожащей ладонью наместник потянулся к лицу Юлии, но Михаила вскинул меч, приставив к горлу пленницы. Ладонь отпрянула. Пальцы отца, очерчивая контур лица дочери, гладят воздух.

Прерывая момент и не в силах больше тянуть, Михаил снова поднял меч. Сталь холодным блеском бесцеремонно заявила о своем присутствии. Кесарь, зажмурился. Лицо расслабилось, невероятно широкие плечи ссохлись. Когда веки вновь открылись, на Михаила взглянул человек. Не римлянин, не полководец, не жестокий наместник, а человек. Которого мучает по ночам боль в шрамах. У кого поутру раздирающий горло кашель из-за непривычной сухости и пыли. Чьи колени вот-вот готовы подогнуться, голова склониться. Руки которого уже опустились.

— Юлия, ты меня слышишь? — спросил он у дочери.

— Да, отец… слышу. Но словно ты далеко-далеко. Где ты?

-Я рядом. Не бойся, сейчас все решится. Мы уйдем отсюда далеко и больше не вернемся. Согласна?

— Да. Только… скажи, что должен делать мужчина? Какова цель его жизни.

Ни мало ни думая, Кесарь ответил:

— Мужчина должен идти к поставленной цели во что бы то ни стало. Служить богам, беречь очаг.

Юлия поморщилась, облизнула пересохшие губы.

— А женщина? Его женщина должна помогать ему в этом?

— Да.

-Тогда… прости, отец, я не пойду. — Девушка красиво согнула шею, давая понять, что от нее больше ничего не зависит. — Михаил мой мужчина. Я не могу лишить его возможности угодить своим богам.

Кесарь вскочил настолько быстро, что передние ряды внизу стоящих непроизвольно вскинули копья.

— Что? — сквозь зубы простонал наместник. — Что ты говоришь? Почему?

— Я люблю его, отец.

— Он же… иудей! — Кесарь произнес это, как проклятье.

— Все равно. Для любви неважно… кто, зачем, с кем… ей важно быть. И уж если она вырастает из небытия между двумя людьми, то делает все возможное, чтобы выжить.

— Но зачем?! — Взревел отец.

— Чтобы дать начало новой жизни. Мужчинам это трудно понять. Даже Михаил не до конца осознает, что творится. Почему я не предприняла ни одной попытки убежать. Почему я здесь. Он думает, что приволок меня сюда из-за смерти своих друзей, что исполняет волю своего бога, — Юлия усмехнулась, показав блестящие зубки. — Новая жизнь стоит того, чтобы ради нее сражаться, страдать и умереть.

— Какая жизнь? Что если вы оба сейчас умрете?

— Истина, отец. Переворот в душе человека. Рождение бывает не только физическое, но главное — духовное! Когда в душе человека ангел побеждает демона, на свет выходит обновленный человек. Любовь рождает истину…

— В чем твоя истина?!

Кесарь затрясся. Губы его стали тоньше бумажного листа, вены на шее и лбу распухли, кожа покраснела. Лицо дергается как у разъяренного тигра. Видя это, Юлия почувствовала тяжесть в груди. Чья-то когтистая лапа сдавила сердце, острые клинья проткнули легкие. Не смея согнуться или каким другим образом показать боль, девушка задержала дыхание. Она медленно вдохнула, готовясь сказать то, что видит… Ей показалось, что она родилась только для того, чтобы сказать эти слова:

— Истина в том, отец, что Михаилу придется убить меня. Тебе — его. Мы умрем, но мир станет чуточку лучше. Любовь останется летать по воздуху и в какой-то момент принесет прекрасные плоды. Мы их не увидим, лишь ощутим, как серость вечернего холода перестанет быть одинокой и окрасится в чистые цвета. И отец, богом прошу, отпусти людей. Они не виноваты.

Юлия почувствовала, как лапа с груди убралась, а сердце забилось легко и свободно. По душе разлилось спокойствие высокого неба и блеск утреннего солнца. Гнилостное дыхание смерти сменилось свежим бризом. Юлия окинула прощальным взглядом свое тело, от миниатюрных пальчиков ног до плеч. Девушка представила, как покидает тело, становясь белоснежно-блестящим потоком чистейшего света…

— Не смей просить богов! — Налитые кровью глаза Кесаря едва не выскочили из глазниц.— Ты предала их…

В ладони наместника блеснул нож. Михаил напрягся чтобы отразить удар, но в последний миг осознал, что цель — Юлия. Двигаясь со скоростью звука, юноша скользнул мечом по веревке, та лопнула. Мощным движением Михаил толкнул Юлию в сторону, сам повалившись в противоположную.

Нож наместника пронзил воздух. Злая улыбка скривила лицо Кесаря. В прыжке он преодолел расстояние до лежачего Михаила, замахнулся. Михаил едва успел откатиться дальше от разящего лезвия. Острый край сколотой черепицы царапнул бок, оставив длинную красную полосу. Изогнувшись всем телом, Михаил резко переместил центр тяжести с груди в ноги. Поднявшись, он вслепую выставил меч. Тяжелый удар сотряс кисти, оглушающе зазвенела сталь.

Михаил мысленно поблагодарил бога за то, что в руках противника не меч, а всего лишь легкий кинжал. Кесарь дважды взмахнул лезвием, отбросив юношу назад. Заметив, что меч вот-вот вывалится из ослабевших рук Михаила, наместник сделал ложный замах в голову, и в этот миг ударил ногой. Пятка в тяжелой обуви пришлась Михаилу в живот. Он согнулся и тут же получил ослепляющий удар в подбородок. Звонко лязгнули зубы, челюсть юноши свернулась набок. Михаил попятился, продолжая слепо размахивать мечом из стороны в сторону.

Кесарь победно оскалился, показав здоровенные клыки. Такими челюстями можно с крокодила шкуру сорвать, предварительно перегрызя ему глотку, чтоб бедная животина не мучилась.

Среди легионеров возросло возбужденное гудение. Видимость близкой победы командира воодушевила солдат. Горячая кровь радостно ударила им под шлемы, мышцы легионеров непроизвольно задвигались, как у псов, что стоят друг напротив друга, сдерживаемые лишь поводком. Лишившись самообладания, один из легионеров с боевым кличем и мечом наперевес рванулся вперед. Проскочив два шага, он споткнулся на ровном месте и рухнул лицом в песок. Из спины назидательно хмурится древко копья. Воины повернули головы назад. В ответ на десятки взглядов, военачальник Кесаря мощно пробасил:

— Никто не смеет ослушаться приказа! Кесарь справится без ваших шелудивых жизней. А если не справится, то…Такова воля богов!

Взгляд военачальника легионеры поняли верно. Боги особенно удобно проявляют свою волю, когда погибает тиран, а на его место садится менее рисковый руководитель. А если в смерти замешаны иудеи, то боги попадают в самую точку, изъявляя свою волю. Потому легионеры повернулись вновь к битве, втайне поставив на хлипкого иудея.

Кесарь тем временем четырьмя мощными ударами прижал Михаила к пологому скату. Юношу прошиб пот. Даже если повезет не сломает шею при падении, то Кесарь педантично спустится и добьет с особым цинизмом.

В этот миг Михаил увидел смазанное движение за спиной Кесаря. Подумав, что на помощь бросился храбрец из внизу стоящих, иудей воспрял духом и не только отразил хитрейший выпад, но активно заработал локтями, успевая уходить от колющих ударов.

Размахнувшись от плеча, Михаил пустил меч под прямым углом вниз. Кинжал жалобно звякнул в ладони наместника и едва не свернул хозяину пальцы. Оценив степень урона противнику, Михаил отвел локоть назад. В удар юноша вложил половину оставшихся сил. По его расчету, у колющего выпада хватит мощи пробить латы, нанизав врага на меч как утку на вертел.

Со всей отвагой Михаил попал под маневр Кесаря. Опытный воин, он симулировал боль, рассчитывая на сокрушающий выпад. Думая, что уже победил, враг ринется всей массой. От такого удара легко увернуться, а враг по инерции подастся вперед, точно на подставленное лезвие. По воодушевленному блеску в глазах Михаила, Кесарь почувствовал неотвратимую близость финала.

Время застыло густой мутной массой, на площади и в оцеплении люди одновременно задержали дыхание: все почувствовали, что сейчас решится бой…

Среди ясного дня мелькнула тень. Никто успел понять, откуда она взялась: то ли пролетела высоко в небе хищная птица, то ли нестерпимая жара породила массовую галлюцинацию. Между двумя силами в момент столкновения вклинилась третья. Безоружная и нежная, но единственная готовая пожертвовать свою жизнь за отстаиваемые идеалы.

Нож Кесаря жалом впился Юлии в спину чуть ниже лопатки. Меч Михаила пришелся как раз между сердцем и солнечным сплетением, выйдя из спины на длину пальца. Зрачки Юлии расширились, изо рта с кашлем вылетел сгусток крови. Алый шар разбился о грудь Михаила, окрасив одежду в темно-вишневый цвет.

Обезумевший Кесарь нажал сильнее, желая через тело дочери достать врага. Из распахнутых губ девушки в сопровождении гортанного хрипа вылилось еще пол литра крови. Пропуская это мимо сознания, Юлия неотрывно смотрит на Михаила, словно говорит что-то. Смотрит взглядом… не дай бог увидеть кому такой взгляд. Человек может сойти с ума, когда на него одновременно смотрят жар любви и черный лед гибели.

Михаил дернул меч на себя, раздался скрип стали о сломанные кости.

— Юлия! О, мой Бог!..

С легким хлюпом лезвие покинуло юную плоть, со звоном упало и покатилось по крыше. Девушка вскинула руки навстречу возлюбленному. Она обмякает на ходу, как стремительно тающая свеча отвешивает прощальный поклон.

Юлия застряла на кинжале отца. Кесарь очнулся от паралича и отпустил клинок. С животным ужасом в глазах он неверно попятился. С лица наместника ушла кровь, холод побежал по коже. Кесарь стал похож на труп, что откинул крышку гроба и вертит головой, пытаясь понять, что произошло.

Михаил поймал Юлию под плечи. Юноша прижал обмякающее тело к груди.

— Любимая… — Прошептал он, изо все сил стараясь увидеть в распахнувшихся от неба до земли глазах то, что пробудило его к жизни, смысл которой он понял слишком поздно. Юлия почувствовала поддержку и расслабила мышцы, освобождая дыхание. Как вареный лист капусты, она обмякла, орошая кровью руки и грудь любимого.

Юлия напряглась что-то сказать, но кровь хлынула из гортани, топя в себе слова. Михаил судорожно отер ей губы, но тщетно. Как только губы девушки размыкаются, из них ключом бьет алый поток. От бессилия сказать последние слова любимому, глаза Юлии наполнились жгучим блеском. Не размыкая рта, Юлия зашевелила губами, надеясь, что Михаил сможет по ним прочесть. Но глаза юноши закрыты. Тяжелые капли с его ресниц низвергаются на оголенное плечо умирающей. В ложбинке ключицы скопилось прозрачное озеро, готовое при малейшем волнении ринуться вниз ревущим водопадом.

Хрипы окончательно сломали дыхание девушки. Тень легкой улыбкой коснулась ее губ, разгладила на лбу морщины боли. Очаровательный взгляд Юлии застыл. На мгновение Михаилу показалось, что она задержала дыхание перед поцелуем… но вместо того чтобы томно прикрыться, глаза остекленели. Так ледяная корка затягивает око небольшого, но бесконечно глубокого и чистого озера.

Михаил сжал мертвое тело, но словно сдавил свое сердце. Дыхание юноши прервалось, вырывается из груди так, словно каждый раз преодолевает препятствие. На слуху громыхают ее последние слова, а перед глазами — милая полуулыбка, какой она владела лучше, чем Барух мечом.

На юношу обрушилась ледяным потоком чья-то тень. Подняв покрасневшие глаза, Михаил увидел Кесаря. Наместник высится подобно жрецу с занесенным над жертвой кинжалом. На лице отчетливо читается жажда опустить кинжал, но Кесарь медлит.

— Ты погубил единственное, что у меня было! — Воскликнул он, скрипя челюстями.

— Так убей меня… — Безразлично ответил Михаил

— Убью… только скажи, отбросив предрассудки. Сейчас ни я римлянин, ни ты иудей. Ответь, ты любишь ее?

— Да…

Кесарь ухмыльнулся. Нарочито медленно он опустил руки. Короткий взмах — кинжал со свистом полетел в сторону, скрывшись за краем крыши.

Злая гримаса презрения исказила лицо наместника. Нет, говорит молчаливо Кесарь, я не стану делать то, чего ты жаждешь. Ты будешь жить и мучиться, потому что на твоих руках — кровь Юлии.

Легионеры шарахаются от Михаила, как от прокаженного. Страшно глядеть на человека, стремящегося уйти из жизни. На того, что то и дело пытается вырвать у тебя меч, с намерением проткнуть себе сердце. Солдаты его отталкивают, и он слепо бредет дальше, в изгнание. Там — пустыня, в которой не выживает никто. Без питья и еды Михаил среди раскаленных песков изжарится как на сковородке. Долго будут белеть его кости, истонченные жгучим солнечным ветром. Пока их не завалит песком забвения.

Михаил бредет по безлюдным улицам, солдаты следуют за ним, за римлянами волочат ноги иудеи. Михаил кидается на стены, падет и грызет землю. Но смерть страшит, а боль точит душу. Юноша вскочил, издал дикий крик и понесся слепо вперед. Быстро-быстро, к увиденному миражу реки — смыть кровь, а дальше…

Отец, взмолился Михаил. Почему ты не смог открыть мне глаза на то, что я люблю ее? Я был как без глаз, но ты мудр, прожил жизнь… Отец, почему воюют наши народы, почему все во всем мире так друг друга ненавидят?!

Обернувшись на прямой взгляд в спину, юноша увидел две маленькие фигурки на далеком холме. Силуэты сгорбились, поддерживая друг друга крепкими объятьями. Но с такого расстояния не разглядеть ни осунувшегося лица матери, ни поседевшей головы отца… Михаил взвыл, издав звук раненого животного, для описания которого нет слов ни в каком языке.

Новая жизнь, говоришь? Юлия, новая жизнь?! Хорошо. Я оживу и пройду через пустыню смерти ради этой жизни. Но что моя жизнь без твоей… без тебя. Что новая жизнь без любви?

— Иди, я покажу. — Сжалившись, поманила в ответ на немой вопрос Пустыня.

Убежденный что галлюцинирует, Михаил все же ответил пескам:

— Иду… зачем?

— Увидишь. Путь долог, но будет интересно.

— Что в конце?

— Преодолев, ты сможешь спокойно принять смерть, или родиться заново. За Юлию.

— За Юлию… — Прошептал Михаила. Кинув за спину быстрый взгляд на фигуры, юноша скрылся за высоким гребнем безупречного песка.