Глава 1

Донцов

Короче, вот как было. Пацаны стоят спокойно на «пяточке». Какие? Ваня и Дрозд. Вдруг, Сенька подбегает — запыхался как суслик, глаза таращит.

— Гудрона вальнули, — говорит.

Пацаны сигаретки в землю пощелкали и ноги в руки. По дороге, как-чего, спрашивают. Сенька чаном вертит, мол, не знает ничего, издалека видел залетный какой-то Гудрона прессанул. Два раза щелкнул, Гудрон на жопу и сел. Ну, а он, Сенька то есть, сразу за пацанами метнулся. Подбегают к станции. Там возле тропинки домик стрелочника или обходчика, не важно. В общем, Гудрон на крыльце сидит, как убогий в одну точку смотрит. А шнопак раздулся (у него и так-то орлиный), синющий, один в один баклажан. Ванька наклонился к нему.

— Кто? — спрашивает.

А Гудрон тормозит, но потом языком заворочал.

— Не знаю, — говорит. — Не местный.

Гудрон хотел его кидануть маленько, а тот оборотку дал.

— Слышь, черный, — это Дрозд спрашивает. — Глянь-ка, тот?

Показывает, паренёк на платформе стоит — водолазка черная под пиджаком, кепка и за плечами рюкзак какой-то. Гудрон пока с крыльца сползал, уже баба механическим голосом объявляет «Внимание, поезд. Четная сторона», и электричка из-за поворота рыло высунула, наползает. Гудрон пока проморгался, пацанов уже поездом от платформы отрезало, ни под вагон не поднырнуть, ни обежать. В общем, слился залетный.

— Сделал он меня, — до Гудрона как будто только допёрло.

— Ничего, Гудрон, — Ванька по плечу его похлопал. — Земля квадратная, за углом встретимся.

А потом, и недели не прошло, у Дяди день рожденья, а он же, как свадьбу, два дня празднует. Еще удачно, второй день на субботу выпал. Весь «квадрат» во дворе сидит, все Дядю поздравляют. Он сам к Ваньке с Дроздом подсел, там и Сенька с Гудроном подтянулись, думали Дядя тему какую подкинет. А он так, чисто по доброте душевной. Ну вот, Дядя и говорит, чего, мол, кислые такие, не весело сидим.

— У меня сосед новый, — говорит. — Заселился в комнату бабы Паши, царствие ей небесное. На баяне играет так, что чуть душу на изнанку не выворачивает. Сегодня с утра услышал, как он инструмент мучает, так даже похмелье попустило. Вот такой парень! Сейчас приведу.

Даже сам сбегал, обычно-то Дядя найдет кого впрячь, а сейчас бодренький, да добренький. Говорит, два года до пенсии осталось, как шестьдесят стукнет, всё на покой.

В общем, выходит Дядя из подъезда, а за ним тот самый, с перрона. Гудрон аж привстал. Но Ванька его обратно дернул. Нельзя сейчас, у Дяди праздник, а этот теперь никуда не денется. Тот то же Гудрона узнал. И даже шагу не замедлил. Подошел спокойно, на лавку сел, Сеньку локтем пихнул маленько, мол, двинься. Сенька для виду покривился, но подвинулся, у него чуйка, как у шавки дворовой, на раз просекает кто чем дышит. Вот, он самый первый и догнал — у этого личина не сыграет.

— Вот, ребятки, это Донцов — Дядя говорит. — Ну, давай, композитор, порадуй чем можешь.

Сам-то он тоже видит — пацаны напряглись, только тогда ему до фонаря было.

Донцов этот молча гармошку расстегнул (правда, не гармошка это и не баян, а аккордеон, небольшой такой ¾), на пацанов глянул и заиграл. Что он играл, никто не помнит, только все пятеро вместе с Дядей пачки отвесили и слушали. Как крольчат он их загипнотизировал. Многие потом рассказывали, вроде играет знакомую песню, ну там из военных или «Бродягу», да даже «Цыганочку», а слушаешь как в первый раз. Толи звук он какой-то новый нашел, то ли тон… хрен его знает. Одно точно, прошибало каждого. Зуб даю, мужики «квадратовские» из старшаков со слезами на глазах слушали.

Вот и тогда, как говорится, с первых аккордов он в «квадрат» прописался. Ванька, Гудрон, Дрозд, Сенька как один забыли, что наказать Донцова собирались. Да, еще Дядя:

— Вон, — говорит. — Гимназистки ваши подтягиваются. Не буду мешать.

И свалил.

А там Надька и Альбина со Светой подходят. Короче, вместо того чтоб наказать Донцова, всю ночь пили, братались. Надька и Альбина, понятное дело с Ванькой и Гудроном, а Света так к Донцову и прилипла, краном не оттащишь. В общем, стал Донцов с квадратовской основой ходить. Хорошим пацаном оказался. По возрасту, конечно, ему бы в младшую группу. Я не про школоту эту, но все-таки, только весной дембельнулся. Да, чего там говорить, парень — детдомовский, такую школу прошел, лет на десять своих девятнадцати старше. Дядя по началу немного суетился. Всё Ваньку спрашивал, как, мол, новый человек в коллектив входит. Дяде, ясный пень, есть о чем беспокоится. А Ванька, чего ответит? Только на день города все четко обрисовалось.

Все нормальные пацаны на центральную площадь пошли. Плохо только, что осень холодная выдалась. Только середина сентября, а фонтан уже отключили. А у нас, как из него воду сольют, так это не фонтан, а помойка: пивные банки, бутылки, пакетики там разные, только что шлак туда отбрасывать не ходили. Ну вот, стоят Ванька, Гудрон, Дрозд и Донцов у этого фонтана, синячат в легкую. Сенька подбегает:

— Слышь, Вань, знаешь кого видел сейчас?

— Наркома НКВД, товарища Дзержинского?

— Ага, в будущем. Хрен угадаешь!

— Я тебе что, главный угадайка?

— Короче, помнишь Юрика?

— Какого?

— Ну, сурок такой чахлый, с нами в школе учился. Очкар беспонтовый.

— Это, который «дохлятина»? — Дрозд вспомнил.

— Что за погремуха? — Донцов даже улыбнулся.

— Да, у него, короче, изо рта всегда несло, как из помойки. Он эти конфетки мятные, «ментос» целыми пачками жрал. Один хрен не помогало.

— Ну и чего с ним? Губернатором области стал?

— Короче, — Сенька аж воздуху в легкие поднабрал. — Это «ментос», реально ментом заделался.

— Да, ладно!

— Отвечаю. Вон там стоит. Рядом с «бобиком». Все как надо, по форме с дубьём, только рожа по-прежнему чмошная.

— Сука, итак весь «квадрат» позорил, теперь еще мусором стал, — сплюнул Дрозд.

— Ну, чего накажем красного? — Ванька на пацанов поглядел. Он вообще такие темы любил: кинет мазу, хотя заранее знает, что никто не согласится, вот и получается — он, мол, предложил, а все очканули. По дешевке авторитету добирал. — Донцов, ты как?

— Легко. Ненавижу.

— Как ты его накажешь? — Гудрон, вообще с ментами вязаться не любил, у него до сих пор паспорт армянский, хоть и с РВП. — Он там небось не один, с нарядом.

— Ага, — кивнул Сенька. — Водила там, и еще старший.

— Да, даже если б один. Он всех в портрет знает, до дома не дойдешь — повяжут.

— Ты Юрика не знаешь. Он ляжки обваляет против нас хоть слово вякнуть.

— Короче, пацаны, — Дрозд встрял. — Другая тема есть. Поинтереснее. Я когда за пивасом ходил картину видел. Три мажора на «шестерке», упакованы нормально. Гудрон, походу из твоих.

— Местные?

— Нет, на «банке» номера липецкие.

— Далеко забрались ребятки. Надо оказать прием.

— Слышь, Гудрон, они не по-русски базарят. Сходи, послушай, чтоб там ненароком наших не оказалось.

— Где стоят?

— У палатки прямо. Синяя «шестерка».

Своих там не оказалось. Обработали ребят по полной. И Донцов себя показал. Без базаров всяких, все четко сделал. Был у него прием любимый: первый удар всегда в сердце, у пациента в одну секунду губы белели, глаза выкатывались. Ну а потом уж в щи заряжал. Причем, целился в подбородок, в самый кончик, чтобы челюгу своротить. Так что, Гудрону, тогда на станции, еще повезло. Мог и сейчас супчики перетертые хлебать. Короче, дело сделали быстро, Дрозд тоже пацан резкий, ну а Ванька вообще, как из пушки бахает. Сенька этим гражданам быстро карманы вывернул, цепи, гайки, котлы поснимал, мобилки вынул. Одна заминка была: Донцов за каким-то хреном стал потерпевших пинать, когда те уже в партере лежали. Оттащили его и рассосались в разные стороны. Сошлись опять уже в «квадрате», поляну накрыли. Было что отметить, гости упакованные оказались и налом и «рыжим». Донцов за инструментом сходил, устроил всем праздник духа.

Наутро Ванька часы, золотишко и «трубки» Дяде понес. Тот посмотрел на товар:

— Откуда взяли? — спрашивает.

— У приезжих.

— Приезжие… приехали из Америки на зеленом венике.

Забормотал Дядя свои прибаутки, значит всё, торг пошел. Он всегда так, смотрит и поругивает, как будто и не тебе говорит, а просто про себя, но так чтоб ты понял — товар у тебя шлаковый, возьмет только из милости. Опыт у Дяди будь здоров. Начинал он в Москве на Втором Часовом Заводе, сборщиком. Собирал-собирал «Командирские», и стал замечать — брака много, и все под пресс идет. Стал в рабочее время из бракованных часов рабочие собирать: двое бракованных — одни рабочие. Ну, а изделие через забор перебрасывает, там напарник их встречает. Так работал тихо-мирно, не жадничал, начальнику завода на праздники подгоны делал, но напарник его взял и спалился. Чуть до суда не дошло, начальник завода выручил. Но увольняться пришлось. Дядя долго не думал, ему на жулика переучиваться не надо было. Открыл кооперативную палатку у Белорусского вокзала. Те же часы, скупка-продажа. Стал подниматься стремительно, подзанял у кого-то, хату на окраине Москвы купил, а тут 98-ой и наступил. В общем, московский бизнес пришлось отдать в счет долга. И еще пару лет выплачивал. Когда развязался с этим делом, понял, лучше победнее быть, но тише и неприметнее. К тому же дочка у него, любимица, в институт скоро, уже рисковать нельзя. Открыл у нас в городе палаточку. Работал по московской схеме, стал дворовых пацанов агитировать, чтоб они ему товар поставляли. Вот, вырастил небольшой коллектив во главе с Ваней. Был у него талант людей убеждать и к молодежи подход знал, умел себя поставить. Вроде дедуган уже, а весь молодняк «квадратовский» его уважал. Да и побаивался. На Дядю и с других районов пацаны работали. Ванька говорит даже с «низов» парочку видел. Ванька может знать, его Дядя иногда в палатку ставит поторговать. Вообще ходит слух, что он хочет Ване дело передать за отступной малый. Одна у Дяди слабость — дочка. Деваха — так себе, бледная, не рыба не мясо, а из папаши своего веревки вить может. Что ни скажет, то он и сделает. Дядя говорит у Нинки голова светлая, она суть вещей видит, потому не оступается. А в чем ей оступаться, если у неё на уме только в дудочку свою дудеть? Ну, не в дудочку! На флейте она играет. В школе, конечно, доставалось ей: каждый дятел орет — «Нинка, сыграй мне на флейте!». А ей хоть бы хны, как от железной отскакивает. Никогда ни с кем не собачилась. Вообще говорила она мало, многие думали брезговала. Чего тут скажешь, было чем. А как школу закончила сразу в Москву укатила. Дядя ей хату отдал, а сам у нас в коммуналке остался. Поступила она там то ли в музилище какое, то ли в «Гнесенку», Дядя особо не распространялся. Приезжала редко, вот даже на дне рождения её не было. Зато когда появлялась, Дядя чуть не светится, как лампочка Ильича, целыми днями вокруг нее на задних лапках, точно жучка. Говорит, если б не Нинка, давно бы всё к свиньям собачим бросил, открыл бы в «Доме быта» лавочку и будильники старухам ремонтировал. Только те, кто Дядю знает, от смеха давится после таких заяв. «Дом быта»! Еще бы «Бюро добрых услуг» сказал! Вон, он Ваньку как родного знает, много лет работает, а один хрен, товар смотрит и бормочит:

— А это что? Цыганский «Rolex»? Шрифт кривой, буквы турецкие… Я б такие котлы даже на собственные похороны не надел. А это? Ими что, в футбол играли? Ой, ребятки, вам только стеклотару собирать доверить можно. Тут браслет под замену. Это на, выкинешь где-нибудь. У цепочки замок сломан. Как басмачи дикие, на скаку срываете… Таким товаром только матрас набивать, и то пользы больше будет, чем на витрине. Одно расстройство. Сколько хочешь?

Ваня скажет, а уж сам знает, что Дядя вполовину срежет.

— Ты, Иван, как обычно, на пятак рублей ищешь.

Но сильно он Ваньку не обжимал. Свой все-таки. Дал нормальную цену и сразу. Другой раз скажет, вот половина, через неделю за остальным приходи. А через неделю и не каждый явится, или примут, или передоза.

— Как новый-то? — Дядя знает, что Донцов участвовал.

— Нормально. Увлекается только.

— Ну, это по молодости.

— С таким характером до старости и не дотянет.

Ванька только с виду дуболом. Его в детстве старшие дразнили, мол, тебя можно на банку с тушенкой вместо свиньи фотографировать. А в людях он разбирается. Ванька понял, что когда у Донцова в руках инструмента нет, это геморрой, а не человек. Потом уже случай был: защемили какого-то ботаника, его и прессовать не надо было. Дрозд с ним правильно поговорил, тот мигом сдулся, сам всё отдал. Дали ботанику полтинник на электричку и уж отошли, а Донцов развернул и как перемкнет! Прямо по очкам. У того линзы треснули, кровь из брови хлещет, стеклом порезало. Пацаны тогда напряглись. Даже Дрозд, уж кто-кто, а он никогда в жалости замечен не был, и то покривился. Ботаник, ясное дело, терпила бесполезный, но беспредел-то зачем творить.

— Ну, поглядим, — Дядя задумался. — А башка как у него, варит?

— Мед от говна отличает.

— И то не каждому дано… Ладно, ты за ним приглядывай, сосед все-таки.

Ваня от Дяди вышел, бабло пересчитал. Куш солидный получился, вот только делить теперь на пятерых. Во двор вышел, там уж его дожидаются все кроме Гудрона, у него тогда дневная смена выпала, поехал в центре асфальт класть. Быстренько лавэ распилили и в бильярдную. Там загудели до самого вечера, пока Гудрон не подтянулся. Потом в «квадрат». Вообще гуляли без тормозов. Появилась, какая-то нотка отчаяния, так на проводах обычно пьют, особенно когда не верят, что всё хорошо будет. И главное разойтись не могут. Тоже раньше такого не было. За один вечер в «низы» сходили молодёжь погонять и с «базовскими» сцепились. В «низах» всё по легкой, там вообще одни лохи, а с «базовскими» душевно вышло. И уж тут, если бы не шизанутый Донцов, кто знает чья бы взяла. Это дело хорошее, пусть люди помнят — «квадрат» марку держит. Короче, праздник тот на целых три дня растянулся. Может и еще гари бы хватило, но стали пацанов потихоньку растаскивать. Дрозд в «трезвяк» загремел, прямо у магазина скрутили. Гудрона земляки увели. Сенька с Донцовым пошли за синькой и не вернулись. Зато потом еще неделю от Сеньки только и слышно было, как они с Донцовым покуролесили.

Проснулись они с Донцовым в электричке, на Савеловском вокзале. Денег — ни копья, топлива нет, внутри все ссохлось, до следующей электрички сорок минут. Хорошо хоть у Донцова аккордеон с собой. Вышли они на площадь перед вокзалом, Донцов на асфальт кепку бросил, стал играть. Сенька неподалеку шустрит, мелочь стреляет. Минут десять прошло, Донцов только две песни сыграть успел, подруливает к нему азер, послушал чуток, языком поцокал, потом прямо среди песни Донцова за локоть хвать! А это всё — смерть шпионам! Хочешь, чтоб чердак протек тормозни Донцова. А зверёк еще и пасть раскрыл:

— Хочешь работать, плати. Здесь поляна чужая.

Сенька говорит, он на секундочку отвернулся, потом слышит баба какая-то ойкнула, поворачивается, а азер уже по площади ползает, кровью харкает и фиксы собирает. И к Донцову со спины люди в сером спешат. Сенька свистнул, ну а Донцова от ментов бегать учить не надо было, он сам профессор. Долго их правда и не гнали, ленивые стражи попались. Донцов с Сенькой в переход нырнули и привет. Вышли прямо как по заказу, к ЗАГСу, большому такому, в два этажа. А там человек с гармонью долго без дела не простоит. Короче, вписались они на какую-то свадьбу. Сенька только ночью в город вернулся, а Донцов вообще через два дня. Упал на свою койку и почти сутки не вставал.

Когда очухался, ни денег, ни жратвы — ничего. Всё пропил или растерял. А на кухне, какой-то эсэсовец суп варит, запах по всей коммуналке расползается и железными клешнями за желудок цапает. Донцов кипятильник в банку воды кинул, кипяточку похлебал и за аккордеон. Пока играет, хоть голод, хоть война, ничто не трогает. Он вообще, в эти моменты, как будто и не здесь, потому и бесится так, когда отвлекают. Поиграл немного, голову поворачивает, а в дверях девчонка стоит. Тоненькая, беленькая, волосы коротко острижены, черной шапочкой и в фартуке кухонном. К косяку прислонилась, одну ножку за другую завела и слушает. Донцов на нее смотрит и молчит. Он всегда при интеллигентных девочках терялся немного, таким как Светка знал что сказать, а тут другое дело. Нинка первая заговорила:

— Сыграй еще.

Донцов сыграл. Глаза закрыл и сыграл. Ни время не помнил, ни песни, только глаза открыл, а она на том же месте стоит, слушает.

Принесла ему Нинка супу, борща белорусского. И всё спрашивала, где он учился, да как? Донцов рассказал ей, мол, в детдоме сначала учили, там оркестр был, потом в армии в музроту попал, а так все больше сам. Нинка к себе сбегала флейту свою принесла, тоже сыграла. Донцов похвалил, конечно. Так-то ему не очень понравилось, но что ж он будет хорошую девочку ругать. Тут Дядя в дверях нарисовался, чего, спрашивает, ансамбль сколотить решили? А Нинка ему — «Иди, иди, пап. Не мешай». И дверь захлопнула. У Дяди нехорошо на душе сделалось. Еще раза три к двери подходил, но только послушать: первый раз, говорили чего-то, потом слышит, Нинка играет, а в третий раз так его и проняло, чуть под дверью коньки не отбросил, слышит — матрац скрипит. У бабы Паши древняя такая койка была с чугунными спинками и панцирным матрацем. Пошел Дядя к себе, полным стаканом освежился, а все равно в башке туман. Чего делать?! Самое-то страшное, что он свою дочурку знал. Понимал, что она с первым встречным в койку не прыгнет. А уж если легла, то это серьезно. Тут и до свадьбы не далеко. А на хрена, спрашивается, Дяде такой родственник? У него всего имущества — дембельский чемодан и гармошка проклятая! Первую секунду Дядя решил ментам Донцова слить, слава богу, поводов искать не надо. Но, Нинка-то, Нинка! Она ведь, дурёха и из тюрьмы дождется! Тогда еще хуже будет. К делу Донцова пристроить Дядя и не мечтал. Бродяга и есть бродяга. В общем, принял Дядя еще один дозняк и решил поглядеть: если разбегутся быстро — хана Донцову, если не разбегутся — только свечку поставить остаётся.

Короче, стал Донцов с Нинкой зависать. И не то, что они время много вместе проводили, так раза три-четыре в неделю увидятся не больше, а с пацанами Донцов почти перестал общаться, пару дел сделали — и привет. Или в комнате у себя сидел играл, или в одиночку рыскал по городу, как волк. Говорят, стал пробиваться по музыкальной части, ну, там в оркестр какой-нибудь или еще куда — бесполезняк! На Донцова как комиссия посмотрит, так у всех мурашки по коже, жопы подожмут и сидят в листочки свои пялятся. Мол, вы, конечно, талант, но рожей не вышли. Один дедок вроде вступился, телефон свой оставил. Донцов перезвонил, а тот говорит — есть место, учителем в музыкальный кружок. Донцов только заржал и трубку повесил. Это он-то — учитель? Нинка то же старалась помочь, в группу какую-нибудь его сунуть. Съездил Донцов пару раз на репетиции, вроде даже понравилось. Только, что он с этими задротами музыкальными делать будет? Все в белых рубашечках, патлатые. С ними же слова по-человечески сказать нельзя. С месяц так промаялся, потом Нинка звонит, радостная: его, мол, в оркестр на прослушивание приглашают! Чего за оркестр, не помню. Только Донцов когда услышал, тоже обрадовался, говорил — единственное место куда ему не западло идти было. Нинка говорит — послезавтра прослушивание, готовься. Ну, Донцов и пошел готовиться. По такому случаю не грех и с пацанами было выпить. Выходит, а во дворе Ваня с Сенькой топчутся. Взяли по пивасу для начала. Донцов так и светится. Сенька пристал — чего, да чего? Рассказал им Донцов. Пацаны переглянулись, как на глупого на Донцова покосились. Ванька и говорит:

— Мне бы сказал, я б тебя давно в кабак лабухом пристроил.

— Да, нах мне твоя рыгаловка! Ты тему вообще не просекаешь!

— Слышь, дурака не валяй. Делом надо заниматься. Мы вчера с пацанами, такого лоха опустили, вон Сенька докажет. Месяц бухать можно.

Донцов смотрит на Ваньку и как будто не въезжает о чем тот вообще. Тут еще как на грех Ванин брат с женой подъехал. Из машины вышел с пацанами поздоровался, дочку на руки взял и в подъезд. Донцов на него посмотрел и Ваньку спрашивает:

— Это кто? Одомашненный рогатый скот?

А братан у Вани, ну один в один на быка похож, только кольца в носу не хватает. Козе понятно, Донцов хотел Ваньку поддеть слегка. Только вышло по тяжелому. Ванька напрягся, забрало упало. У Донцова тоже глаза загорелись. Оба стоят молча друг на друга пялятся. Тишина такая, аж звенит! Сенька слово боится вставить. И тут Ванька, дурак, рукой слегка дернул, типа подтянул к груди немного. Знал ведь, что Донцов в сердце бьет, и не выдержал. Донцов как это увидел, оскалился, понял что Ваня просел. И Сенька это видел. Тогда замяли, но Ваня затаился, он такое не прощает. Он ведь в «квадрате» типа основной, а тут личина у него сыграла, да еще при свидетеле.

Короче, весь тот вечер втроем и бухали, Дрозд с Гудроном таки не подтянулись. Когда до градуса нужного дошли, Донцов, говорит, пошли, мол, на «низы» лохов погоняем. Ему-то весело, он счастливый своим оркестром и не замечает, что Ваню даже синька не берет, так размолвочка в душу запала. Ваня и говорит — пошли. Приходят они на район, видят в «низах» на точке кто-то квасит. Донцов то ли с пьяных глаз, то ли вообще не хотел разбираться, с ходу к ним и подъехал, мол, кто такие, что за форма клоунская? А там пацан один из десантуры дембельнулся, да еще двое сослуживцев с ним, в гости заехали, да еще местных человек пять. Как на Донцова со всех сторон посыпалось! Сенька вперед было подался, а Ваня его придержал и сам стоит, смотрит. Сенька он, конечно, по жизни шестой номер, но чего это ему в Донцове прикипело. Смотрит, как того в асфальт втаптывают и чуть слёзы не роняет, вот-вот сорвется, как шавка в пожар за своим хозяином. Ваня его за плечо дергает:

— Пошли. Пошли, говорю!

Слили Донцова. Его беднягу прямо под хохлому расписали! Еле до койки дополз. На матрац упал, чуть не замертво, кровью обоссался и до утра шелохнуться не мог. Да и утром-то, попытался подняться, хрен там был! Как под трактором побывал, всего перемололи. Хотел крикнуть кого-нибудь, а кого крикнешь? Не Дядю же! Донцов то же не дурак, видел, что Дядя на него клыками из-за Нинки щелкает. Так и валялся до вечера. Отключился ненадолго, потом слышит кто-то по комнате бегает, шухер наводит. Глаз один разлепил, а это Нинка. Она специально без звонка приехала, хотела посмотреть, как там Донцов к прослушиванию готовится, какие песни репетирует. А тут в пору уже марш заказывать. Донцов слышит, Нинка бегает, чего-то в комнату таскает и орет на кого-то, на Дядю видать: чего, мол, не позвонил? Скорую почему не вызвал? Тот мычит что-то в ответ, на душе-то одно — лишь бы Донцов загнулся. Нинка увидела, что Донцов очнулся, бросилась к нему, шепчет — потерпи. А чего он еще может? Вздохнуть и то больно. Принесла Нинка таз с водой, Донцова кое-как раздела, уж никогда он не скулил, а тут не удержался. Дядя от двери басит, давай, мол, в ванную его оттащим. А Нинка резко так:

— Уйди! Не мешай!

На пол прямо Донцова стащила, обмыла водой горячей, на сухое одеяло переложила, йодом, зеленкой помазала. Постель поменяла, матрац чистый у Дяди взяла, у него был для раскладушки. Дядя уж понял, что если брыкаться будет, врагом своей дочери станет. Даже скорую сам вызвал. Врачи приехали, час через три на Донцова посмотрели:

— Руки-ноги без переломов, но возможно трещины, — говорят. — Ребра скорее всего сломаны, точнее, только после рентгена. Где это тебя так?

— С лестницы навернуся.

— В принципе можем его госпитализировать, — врачиха предложила, но как-то без огонька, не душевно.

Нинка говорит:

— Я сама за ним присмотрю.

— Как ходить сможет, сразу же на рентген, — врачиха моментом засобиралась. — Лучше прямо завтра. Болеутоляющее ему давайте. Поправляйтесь.

Трое суток Нинка возле Донцова, как у мартеновской печи. Всё успевала и отвар забодяжит, и бульёнчику принесет, и с оркестром этим передоговорилась, чтоб прослушивание перенести, и у себя в шараге больной сказалась. Дядя её уговаривал, мол, сам приглядит, не дай бог у Нинки в институте проблемы будут. Только, если б Дядю с Донцовым оставили, он бы его подушкой удушил. Донцов очухиваться быстро стал. Видок, конечно, так себе, хуже чем с креста снятый. Портрет особенно подпортили — нос зигзагом, два зуба на земле оставил, бланш под глазом надулся, как грыжа на футбольном мяче, весь лоб в асфальтовой болезни, ну и по скулам, конечно, поширкали. Но с духом он быстро собирался, в этом смысле его сломать еще сложнее, чем физически. Да и стыдно было, всю жизнь сам, никого ни о чем не просил, а тут Нинка суетится, изводится. Когда совсем он в себя пришел, состоялся у них с Нинкой разговор. Про что именно никто уже не узнает, но только Донцов Нинке слово дал больше не драться.

Еще неделю Нинка с Донцовым понянчилась. Совсем в его комнату перебралась, раскладушку с койкой сдвинула. Потом в Москву уехала, а через день Донцов на свою прослушивание поехал. Так-то синева у него на роже прошла почти, но все равно видать, что человек в молотилку попал. Донцов смущался сначала, как в таком виде перед комиссией показываться, но Нинка там наплела, что он в аварию на машине попал. Всё путем, короче, складывалось. Донцов съездил, в зале с роялем отыграл что хотел. Эти в комиссии пошептались, потом один там такой толстый папингус лоб нахмурил:

— Думаю, без вас нашему оркестру славы не видать! — говорит.

То ли пошутил, то ли хрен его поймет!

— Прямо завтра приходите, будем решать, что с вами делать. Только, смотрите, за рулем поаккуратнее.

Донцов Нинке сразу отзвонился. Та прямо в трубку завизжала от радости! Донцов тоже счастливый. Нинка ему говорит, езжай к себе, я к вечеру буду, отметим! Донцов по такому случаю цветов купил на вокзале. Едет в электричке, под мышкой аккордеон, в руке этот веник белый, как дурак улыбается. И тут ему рука на плечо — шлёп! Донцов посмотрел и с лица спал. Азер тот, которого Донцов у Савеловского вокзала опустил, и с ним еще один. Азер лыбу давит, а в пачке еще больше золота чем было.

— Здравствуй! — говорит. — Далеко едешь?

Другой раз, Донцов и диалога-то заводить не стал бы, просто навернул бы в сопла и привет. А тут потерялся, врасплох его застали и оправится никак не может.

— На следующей выхожу, — Донцов ему отвечает.

— Я провожу. Пойдем.

Вывели они Донцова в тамбур. Азер букет у него из руки вынул, на пол бросил. Вышли из поезда, черные Донцова под руки как Вия ведут. А он размяк совсем, первый раз в жизни драться не может. На что он надеялся, не пойму? Что пожалеют? Или понял, что теперь по-любому всему конец. Нинка и слушать ничего не захочет. Отвели его на запасные пути, за товарняк. Азер Донцову сунул в шнопак, но так, играючись, для разминки. Донцов даже закрыться не пытался. Из носа сразу две струйки красные, как будто кран открыли. Эти двое аккордеон с Донцова стянули, ухватились за бока, и каждый на себя дернул. Инструмент только взвизгнул, когда меха порвались. Тут видать у Донцова совсем матка опустилась, руки-ноги ватные стали. Азер подошел к нему, одной рукой за скулы взял, а другой из-за ремня нож вытянул — обоюдоострый с ложбинкой кровостока, пару секунд в глаза посмотрел, фиксы оскалил и всадил под ребра. Донцов даже не вскрикнул, постоял немного неподвижно и обмякать стал. Так на рельсах и помер, кровью истек.

Глава 2

Бес

Входная дверь шумно распахнулась. Бес промчался по коридору в свою комнату. Там раскрыл шкаф, схватил со дна рюкзак, стал пихать в него вещи, почти не глядя, что берет. В дверях бесшумно появилась мать. Она испугано и молча следила за сыном.

— Миша, собираешься куда-то? — все-таки решилась спросить она.

Бес обернулся на голос матери. Шагнул к двери и захлопнул её, не ответив. Он вдруг остановился среди комнаты. Чувствовал, опять начинало мутить. Да, оно и не прекращалось, просто утихло немного, пока бежал. Бес сел на диван. Надо было думать, неважно что, главное не поддаваться мути, иначе сделает еще хуже. Куда уж хуже? И как это получилось? Всё из-за Рябчика! С этой тварью всегда подставы. При мысли о Рябчике замутило с новой силой. Бес тупо переводил взгляд с одного предмета на другой, ища, на чем зацепиться. Прямо напротив он видел собственное отражение в лакированной дверце секретера. Маленькая, темная, искаженная фигурка. Он впервые увидел себя таким. Воспоминания. Когда это началось? Миша Бесонов в 9-ом классе средней школы: длинные патлы, ярко-красные прыщи, глубокие темные подглазины, косуха из кожзама. Стоит в школьном туалете в компании таких же тощих угловатых подростков, они курят первые сигаретки. К ним подходят одноклассники, плотные, румяные гопнички, что-то говорят, пихают одного, бьют под дых другого. Никто не сопротивляется. Гопнички забирают сигареты, деньги. Миша не отдаёт и выхватывает по щам, в первый раз по-взрослому. Кровь из носа, Миша, как баран, смотрит на своего обидчика и его начинает мутить. Бьет в ответ, его сминают толпой. Через два года Миша коротко стрижен, в олимпийке и джинсах. Старые приятели, боязливо косятся на него. Гопнички уважают, но к себе принимать не торопятся. А Мишу мутит и от тех, и от других. Страха больше нет. Когда подступает муть, всё сливается, всё теряет ценность, нужно лишь прорваться через туман. Миша гоняет на «мячик». За игрой почти не следит, даже правил до конца не знает. Его взгляд прикован к сектору болельщиков враждебной команды. Там всегда можно найти выход, туда выплеснуть черноту. Миша шизит на трибунах, прыгает на фанатов, на ментов, на «космонавтов», как одержимый, ищет драки. Миша в «фирме». Первый выезд в Питер. «Бомжи» накрывают прямо на перроне. Кое-как откусались. После матча гасилово с ОМОНом. Мише вышибают зуб и опускают почку. После выезда он — Бес. Домой на «собаках». Едут вместе с Рябчиком. Рябчик сразу не понравился Бесу, мелкий верткий, как уж, лицо чумазое от веснушек. В его присутствии Бес всегда чувствовал муть, но сопротивляться этому не хотелось. Рябчик — катализатор, он запускал реакцию, а Бес только выбирал направление, куда выплеснуться. Он стал чаще ходить в стенке. Всегда в первом ряду. Там он осознал мощь, которая скрывалась за мутью. Когда он видел противника, их ряд, кричащие рты, взлетающие руки, в нем что-то поднималось, мир терял краски, всё сливалось в один мрачный поток, через, который Бес рвался не чувствуя ни боли, ни страха, ни угрызений совести. Даже когда прыгнул одному кенту на лицо. И всегда рядом с ним Рябчик, он словно создан был для того, чтобы держать Беса всё время подогретым, готовым к взрыву. Бес ненавидел Рябчика, совершенно беспричинно, но страстно. Он даже лелеял эту ненависть, точно старая дева свою петунью, и с удовольствием ждал того дня, когда сорвется и размажет Рябчика. Рябчик был трусоват, но всегда умел извернуться так, что никто не мог упрекнуть его в трусости. И на подставы он был большой мастак. Тут Бес вспомнил, что случилось. Почему, пистолет Рябчика оказался у него в руке? Они стояли на железнодорожной станции, на запасных путях, между двумя составами с мазутом. Рябчик вынул небольшой черный пистолет. Сказал, что возьмет его на следующую акцию, если их погонят, вальнет кого-нибудь. Рябчик явно кривлялся, гаденько подхихикивал и шнырял глазками по сторонам, вдруг кто пойдет. Бес знал, что Рябчик никогда не возьмет пистолет на акцию. За такое свои же замочат. Это вызвало у него новый приступ мути.

— Дай посмотреть, — Бес протянул руку.

Рябчик сунул ему железо.

— Самопальный что ли? — спросил Бес.

— Ага. Большого знаешь? Он сделал. Стартовый переточил.

Бес стоял и рассматривал пистолет, как вдруг метрах в десяти от них из под цистерны вынырнули двое. Рябчик отошел на полшага. Бес уже не мог просто протянуть ему пистолет. Он даже усмехнулся про себя хитрости Рябчика. Двое замешкались, остановились. Бес смотрел на них. Два чурбана. Вообще Бесу было плевать на национальность, но сейчас, подогретый Рябчиком, он почувствовал ком в горле, он уже знал, что не даст им просто так уйти. Один из чурок тоже уставился на Беса и даже осклабился, сверкнув фиксами. Второй стал что-то быстро говорить ему на своем, но тот не слушал. Он принял вызов Беса и пошел на них с Рябчиком. Бес понял, что чурка не простой, во взгляде его сквозило нечто, будто он уже перешел черту, попил крови. Бес испытал злобную радость, такого сломать вдвойне интересно. Он стоял в пол оборота и чурка не видел пистолет. Проходя, он слегка задел Беса плечом, Бес толкнул в ответ, чурка выхватил нож — обоюдоострый, с ложбинкой кровостока. Не думая, Бес пальнул в грудь сопернику. Тот отшатнулся и упал. Второй попятился, крутанулся, кинулся бежать, стуча по гравию. Бес шмальнул ему в спину. Тот зарылся носом в землю. Рябчик присел на корточки. В первый раз Бес видел оголенный страх в лице Рябчика. Ему вдруг стало смешно.

-Держи! Рабочая волына, — Бес кинул Рябчику пистолет.

Рябчик отбросил его, словно головешку.

— Совсем чердак съехал, — прошептал Рябчик и бросился бежать.

Бес остался один с трупами. Теперь ему тоже стало страшно, но не так, как Рябчику. Он подобрал пистолет и побежал домой.

Сидя на диване, Бес сунул руку в карман куртки. Надо было выбросить пистолет. Почему он не выбросил? Бес вынул его и еще раз осмотрел, даже понюхал. Затем он взвел боёк. Ему снова припомнилось искривленное, зверское лицо чурки с ножом. И снова замутило. Он аккуратно спустил боёк, подхватил рюкзак и выскочил из дома, в коридоре чуть не сбив мать, почти слившуюся со стенкой. Небо было серое и мутное, вдоль дороги, по которой уходил Бес, стояли уродливо опиленные тополя.

Глава 3

Свежее дыханье

Я, конечно, в тот вечер перебрал. Сильно. Марик позвонил, говорит, давай встретимся. Ладно, почему нет. Ну, встретились. Посидели немного… Но суть не в этом. Домой возвращаюсь уже поздно, на Чеховскую перешел, сижу, жду поезда последнего. На станции тишина, на всей платформе человек десять слоняется. И парень этот, тоже как и я, в конец платформы пришел. С виду нормальный совершенно, даже веселый показалось: видит как я по лавке стекаю, улыбается. Но это, может, мне показалось только. Я когда бухой и не такое в людях вижу. Раз шел по району, тоже ночью, через аллею прохожу, двое какие-то пялятся… Хотя сейчас не о том. В общем парень этот. Плеер у него или телефон с наушниками, не помню сейчас точно, но в ушах что-то торчало… и футболка странная, ярко-голубая, а золотыми буквами во всю грудь STEPP by STEPP написано, чего это значит? Еще кеды, так-то мне по барабану кто в чем ходит, но кеды заметил, потому что классные… Ну и раз поезд подходит. То есть не подходит, а только еще ревет в тоннеле. На станции-то тихо, как в мавзолее, а тут по стенке желтый луч побежал и загудело. Я уже встаю с лавки, ноги-то ватные, и на парня посмотрел, а он из кармана мятную конфетку «menthols» достал и съел, это я отлично помню. Дальше какая-то секунда. Поезд мелькнул и парень под него — шасть! Тормоза скрежещут, да куда там, метров пятнадцать еще протащило. И снова все замерло. Походу, кроме меня да машиниста никто и не видел, что случилось. Поезд стоит, наполовину из тоннеля высунулся, тетка в форме бежит, мент за ней, чего-то объявляют, мол, сохраняйте спокойствие. Я толком уже и не слышал ничего. Мент ко мне подбежал, подергал чего-то и опять отбежал. Не помню как на улицу вышел, машину поймал. Только помню, что тогда уже в машине накатило, да до сих пор, а уж неделя прошла, держит. Парень я всё понимаю, почему ты под поезд кинулся, что тебя допекло, если б ты сейчас появился и стал рассказывать, что да как, уверен — ничего нового бы не услышал. Чего там говорить, у каждого миллион причин есть. Но, вот чего я никак догнать не могу: зачем ты эту мятную конфетку съел? Джентльменом хотел показаться или что? На хрена тебе это нужно было?! Бля, пиздец какой-то!! На хуя ты эту конфетку съел, парень!? На хуя?! Это ж пиздануться можно! Хоть самому башкой об стенку расшибись, никак не въеду!! На хуя, парень?!! Слышишь?!