Я всегда любила все литературное. Школьные уроки литературы вызывали во мне священный трепет, а литературную газету я уважала больше всех газет только потому, что она литературная. И про возможность поступления в литературный институт я, конечно, думала. Почему-то он представлялся мне грандиозным, свежеотреставрированным особняком с большими белыми колоннами. Но мама сказала: «Какая литература? Деньги надо зарабатывать!» - и я пошла в экономический, похоронив свою тонкую литературную душу под спудом документоведения и информационных технологий.
Мой любимый Антон Палыч говорил, что начинать писать после 30 уже не стоит, но я всё-таки начала. Хотя за такое самоуправство мне и было стыдно. В общем, на N-м году жизни моя литературная душа влетела через проходную лита в направлении курсов корректоров.
Охранник на проходной, по-видимому, скучал, а поэтому очень подробно и с обворожительной улыбкой объяснил мне, как пройти к 31-й аудитории, хотя я его об этом не просила.
Войдя во двор, я оглянулась. Грандиозностью вовсе даже ниоткуда не веяло. Наоборот, из-за старости зданий и из-за того, что нижняя их часть за давностью времен ушла под землю, создавалось впечатление какой-то жалобной крошечности и грустной неприкаянности.
Мимо меня прошел очкастый молодой человек, наверное, местный студент - высокий, кудрявый, на длинных тонких ножках, худобу которых особенно подчеркивали узкие джинсы и сильно поношенные короткие темно-серые сапоги. Почему-то мои странные мозги подумали, что таким был в молодости Блок...
31 аудитория оказалась имени Андрея Платонова. На стене напротив входа висел большой, широко известный, памятный мне ещё со школьных времен портрет писателя, который очень строго, исподлобья смотрел на меня и как будто спрашивал: «Ну что, начинающий литератор? Пришел, значит? А достоин ли ты носить великое звание литератора? Хорошенько подумай, есть ли у тебя талант! Потому что, если такового не имеется, то пошел вон!»
Моё нерадостное впечатление от портрета логически довершил большой плакат с угрожающей надписью: «Если жизнь не удастся ее невозможно исправить, прожив заново, вторично. Книги тоже следует писать каждую как единственную, не оставляя надежды в читателе, что новую, будущую книгу автор напишет лучше».
В общем, друзья мои, читая мой очередной опус, всегда помните: никакой надежды на то, что следующий мой опус будет лучше, у вас иметься не должно.
Поскольку до начала занятий оставалось полчаса, а на территории института оказалась "Книжная лавка", то, будучи отчаянной книгоманшей, я, конечно же, туда зашла. Самые разнообразные труды самых разнообразных литераторов самых разнообразных времен наполняли лавку от пола до потолка, а на входной двери висело объявление: "Внимание! Пожалуйста, не хлопайте дверью! У нас очень ветхие стены! "
Покопавшись во всем наводняющем лавку литературном многообразии, я выудила оттуда репринтное издание дневника Л.Н. Толстого 1895-1899 годов, которое сразу жадно приобрела. И хотя при выходе из лавки, я по забывчивости все-таки хлопнула дверью, это не лишило меня светлой надежды на то, что ветхие стены русской литературы в ближайшем будущем не рухнут, ибо подпорка у них крепка.